А под утро вдруг вспомнил одну вещь, про которую не думал много лет.
Ему было семь.
Отец тогда сильно пил после сокращения. Мать работала в две смены. И однажды зимой Николай потерялся — засмотрелся на витрину с игрушечными поездами и отстал от матери.
Он помнил тот ужас.
Чужие люди. Огромный город. Темнота. Снег. И чувство, что ты никому не нужен.
Его тогда привёл домой какой-то старик в ватнике. Просто взял за руку и не бросил.
Николай до сих пор помнил тепло этой огромной шершавой ладони.
Утром он снова пришёл в роддом.
Ася сидела на кровати бледная, невыспавшаяся. Сразу поняла всё по его лицу — и замерла.
— Только давай без этих твоих слёз, — предупредил он с порога хрипло. — А то я сейчас сам зареву к чёртовой матери.
Она закрыла рот ладонью.
— Значит так, — продолжил Николай, снимая шапку. — Если берём — то навсегда. Без «ой, не справимся». Без истерик потом. Я чужих детей брать не умею. Значит, будет свой. Поняла?
Ася уже плакала.
Тихо. Счастливо.
— И ещё, — буркнул он, подходя к кювету. — Если он вырастет и окажется футболистом — это всё, конечно, хорошо… но на завод я его всё равно сначала свожу.
— Господи, Коля…
Он осторожно взял мальчика на руки.
Первый раз.
Неловко, страшно — будто ему вручили не ребёнка, а что-то хрупкое, от чего теперь зависит вся его жизнь.
Ванечка завозился, сморщил нос… и вдруг крепко ухватил Николая за палец.
Мужчина замер.
Маленькие пальцы были горячими. Живыми.
И в этот момент Николай вдруг понял одну простую вещь — никакой он уже не чужой.
Совсем.
Через восемнадцать лет Иван Николаевич Белов стоял на сцене городского Дома культуры в чёрном выпускном костюме и держал в руках золотую медаль.
Высокий. Курносый. Серьёзный.
Копия Николая.
— Пап, ты чего? — тихо спросила рядом дочь, заметив, как отец вдруг отвернулся и быстро провёл ладонью по глазам.
Николай кашлянул.
— Пыль попала.
— В актовом зале?
— Очень пыльный зал, — сурово ответил он.
А потом снова посмотрел на сына.
И вдруг вспомнил январское утро, белую палату, снег за окном и крошечного мальчика из мусоропровода, которого когда-то назвали «ничей».
Николай медленно покачал головой.
Нет.
Ошиблись тогда медсёстры.
Не ничей.
Его.

Cam.

— Что строить нельзя. Вообще. Там охранная зона.
Лада лежала у батареи и тяжело сопела во сне. Стас посмотрел на неё — и вдруг тихо сказал:
— Он тогда зря её пнул.
Я ничего не ответила.
Это было слишком маленькое понимание для слишком большого поступка.
Сначала Денис пытался всё решить привычным способом.
Он бегал по кабинетам, звонил знакомым, кому-то угрожал, кому-то обещал деньги. Потом начал приезжать к нам почти каждый день.
Теперь он уже не смеялся над Ладой.
Наоборот — демонстративно обходил её стороной.
Но легче от этого не становилось.
Однажды вечером он сидел у нас на кухне злой, помятый, с красными глазами.
— Они мне насчитали такой штраф, что проще почку продать, — сказал он и резко ударил ладонью по столу. — Ты понимаешь? Там только демонтаж — несколько миллионов!
Стас молчал.
— А самое смешное знаешь что? — Денис нервно усмехнулся. — Этот молодой проверяющий принципиальный попался. Не берет. Вообще.
Я спокойно нарезала хлеб.
— Бывает.
Он резко повернулся ко мне.
— Ты как будто рада.
— А должна расстроиться?
— Да из-за какой-то собаки всё это?!
Вот тут я впервые посмотрела ему прямо в глаза.
— Нет, Денис. Не из-за собаки. Просто человек обычно показывает, кто он такой, когда уверен, что ему ничего не будет.
Он открыл рот, хотел что-то сказать, но Стас неожиданно перебил:
— Она права.
Денис даже замолчал.
Кажется, впервые в жизни.
— Ты сейчас серьезно? — медленно спросил он.
Стас сидел, опустив голову.
— Я всё время тебя оправдывал. Всю жизнь. Когда ты влезал в драки. Когда занимал деньги и не отдавал. Когда орал на Светку при людях. Когда унижал всех подряд… Мне всё казалось — ну характер у тебя такой. Сильный.
Он горько усмехнулся.
— А ты не сильный, Денис. Ты просто привык, что другие молчат.
На кухне стало тихо.
Даже часы на стене вдруг начали тикать слишком громко.
Денис медленно поднялся.
— Понятно, — сказал он. — Всё понятно.
И ушел.
На этот раз — тихо.
Без хлопанья дверью.
Через месяц от Дениса ушла жена.
Не было ни скандалов, ни истерик. Света просто собрала вещи, забрала сына и сняла квартиру на другом конце города.
Я встретила её случайно возле аптеки.
Она выглядела так, будто несколько лет несла тяжелые сумки и только сейчас смогла поставить их на землю.
— Он сейчас совсем плохой, — сказала она неожиданно. — Кричит постоянно. Ночами не спит. На сына сорвался недавно…
Она замолчала.
— Знаете… я ведь раньше думала, что он просто вспыльчивый. А потом поняла: ему нравится, когда другие его боятся.
Света посмотрела куда-то мимо меня и тихо добавила:
— Когда он вашу собаку ударил, я тогда впервые испугалась по-настоящему.
Домой я вернулась тяжело.
Лада встретила меня у двери. Медленно подошла, ткнулась холодным носом в ладонь.
Старенькая уже совсем стала. Иногда во сне скулила и перебирала лапами, будто куда-то бежала.
Стас начал сам выводить её по утрам.
Без просьб.
Без разговоров.
Наверное, это было его молчаливое «прости».
К декабрю Денис продал внедорожник.
Потом одну автомойку.
Потом вторую.
Но денег всё равно не хватало.
Стас ездил к нему несколько раз. Возвращался мрачный.
— Он как будто с катушек слетел, — сказал однажды. — Всё ищет виноватых. Говорит, его сглазили. Или специально утопили.
Я только спросила:
— А себя виноватым он не считает?
Стас невесело усмехнулся:
— Нет. Себя — никогда.
Лада умерла в феврале.
Тихо.
Ночью.
Я проснулась от странного ощущения пустоты и сразу поняла.
Она лежала на своем коврике у батареи — будто просто уснула. Только не дышала больше.
Стас сел рядом с ней прямо на пол и долго гладил её по голове.
Потом вдруг сказал хрипло:
— Я тогда должен был его выгнать.
Я смотрела в окно на темный двор.
— Да, должен был.
Он кивнул.
Без оправданий.
И, наверное, впервые за наш брак я почувствовала, что рядом со мной взрослый человек, а не младший брат своего Дениса.
Весной я увидела Дениса возле рынка.
Сначала даже не узнала.
Похудевший, в дешевой куртке, с каким-то серым лицом. Он грузил коробки в старую «Газель».
Увидел меня — замер.
Потом неловко подошел.
— Марин… как Стас?
— Нормально.
Он помолчал.
— А собака ваша?
Я ответила не сразу:
— Умерла зимой.
Он опустил глаза.
И вдруг сказал совсем тихо:
— Слушай… я ведь тогда не специально сильно ударил.
Я посмотрела на него долго.
На человека, который еще полгода назад сидел на нашей веранде, пил дорогое вино и рассказывал, как может купить половину города.
А потом сказала:
— Вот в этом и проблема, Денис. Ты вообще не думал, что можешь сделать кому-то больно. Ни собаке. Ни людям.
Он ничего не ответил.
Только стоял посреди весенней грязи, сутулый, растерянный, словно впервые в жизни его никто не боялся.

Cam.

Да так сильно, что она поняла — до поликлиники ей не дойти, придется вызывать скорую помощь. Врач, выслушав жалобы и осмотрев ее, только усмехнулся и велел собираться.

Анна Сергеевна очень удивилась, обнаружив, что скорая помощь заехала на территорию роддома, но потрясение ждало ее впереди — врач приемного покоя, осмотрев ее, сказал, что малыш вот-вот родится и им нужно как можно быстрее подниматься в родзал. У женщины началась истерика:

Да что у вас за шутки такие? Какие роды, доктор? Да у меня почти год как климакс! Помогите мне, мне же действительно больно.

Настала очередь врача удивляться — он не ожидал, что будущая мама не знает о своей беременности. Впрочем, это можно было объяснить ее избыточным весом и отсутствием детей. Но разбираться было некогда — уже показалась головка, времени нет не то что на обследование, даже на разговоры.

Анну Сергеевну подняли в родильный зал и через несколько минут на свет появился крепкий мальчик, который басисто закричал. Пока детские врачи осматривали кроху, акушерка что-то сказала врачу, а Анна Сергеевна снова почувствовала боль. А еще через пять минут следом за братиком родилась и девочка.

Анна Сергеевна все это время пребывала в некой прострации и просто молча выполняла указания медперсонала.

Врачи всерьез опасались за ее психологическое состояние — шутка ли, час назад и не подозревать беременности и стать мамой сразу двойни.

Но их опасения не оправдались — примерно через полчаса после родов женщина попросила показать малышей и расплакалась. От радости. И в это самое время в приемном покое плакал от счастья новоиспеченный отец.

Шутка ли — двадцать пять лет пытаться родить ребенка, смириться с неудачей и узнать, что теперь есть и сын, и дочка.

Друзей у меня немного, родственников тоже почти нет. Пустоту в душе я заполняю работой. Благо, что она мне интересна.

Многие не любят кладбищ: на кого-то они наводят хандру, а на кого-то страх. А мне нравится бывать здесь.

Могилка супруги находится в отдалении от дороги, но не далеко. Я часто сижу и разговариваю с ней. Иногда мне кажется, что она меня слышит и понимает.

Здесь мне легче. Говорят, что это изводит меня. Не знаю…

Я не бываю там каждую неделю, но я жду намеченного выходного, чтобы вновь навестить ее.

Однажды теплым сентябрьским воскресеньем я привычно отправился на кладбище. Рядом с могилой супруги я увидел свежее захоронение.

На песчаном холмике стоял деревянный крест с табличкой и фотографией дедушки. К ограде привалились пестрые венки цветов. Я сел на скамейку и посмотрел на фото супруги.

Вдруг позади я услышал шелест бумажных цветов на венке и шевеление. Я вздрогнул и оглянулся. Из-под венков вылез кот. Обычный полосатый кот, вполне справный.

Он подошел ко мне, потерся о ногу. Я погладил его по спине, кот прогнулся за моей рукой, отвечая на ласку.

─ Привет, — сказал я. – Ты кто? Что тут делаешь?

Я удивился такой встрече. Кот вел себя спокойно, посидел рядом, заглянул в мой пакет. Ничего не обнаружив, вернулся к своим венкам и свернулся калачиком на пригретом солнышком холмике.

Я смотрел на кота и думал, как он здесь оказался. Картину можно было назвать мистической.

Я не суеверный и довольно скептический человек, но, глядя, как зверек спит на могильном холме, меня посетила мысль о переселении душ…

Потом я решил, что кот, скорее всего, живет в сторожке на кладбище. Вход недалеко. А сейчас он просто гуляет, охотится и радуется последним теплым лучам.

Я снова вернулся к своим мыслям, но взгляд мой неизменно возвращался на кота. Тот не собирался никуда уходить. Я поднялся со скамьи, коснулся фото жены и сказал коту: «Пока!»

Тот приоткрыл глаза и снова закрыл их. Я направился к выходу.

---

Прошло недели две. Я забыл об этой встрече до того момента, как снова собрался навестить супругу. Подойдя к могиле, я с удивлением увидел за соседней оградой того же кота. Он спокойно умывался, доедая что-то с газетки.

Впервые за эти полгода удивление доминировало во мне над остальными эмоциями. Впервые я не ринулся к памятнику, а заговорил с еще одной живой душой на погосте, кроме меня:

─ Привет, кот! Ты живешь здесь? – спросил я, оглядываясь вокруг.

Кто-то принес ему еду. Он что, живет прямо здесь? На этой могиле? Я задавал вопросы сам себе и коту, но не получал ответа.

Кот подошел ко мне, как к старому знакомому, и обвил мою ногу хвостом. Я попытался взять его на руки, но тот выскользнул полосатой лентой и вернулся к венкам.

Я заметил, что он похудел, а шкурка потеряла прежний лоск. Но бездомным пока не выглядел.

─ Это твой хозяин? – догадался я. – Он умер, а тебя выгнали? Тебе больше негде жить?

Я строил догадки, но ни одну из них кот не мог подтвердить или опровергнуть. Он, щурясь, подошел ко мне, снова потерся о ноги.

─ Пойдешь жить ко мне? Я один живу, я тебя не выгоню, – предложил я. Но кот снова отвернулся и спрятался в венках.

Версия о том, что кот выброшен безжалостными хозяевами, закрепилась в моей голове. Но откуда он знает, где похоронен его дедушка?

А может, вообще никого не осталось? Может, они с этим дедушкой были вдвоем. Дедушка умер, и коту больше пойти некуда…

Я встал с места и быстро направился к машине. Доехал до ближайшего магазина, купил кошачьего корма и поехал назад. Вернувшись, кота я не застал.

Тогда я сел на скамейку и взглянул на фото жены:

─ Наверное, он тоже лишился смысла… как и я…

Она улыбалась с фотографии, глядя мне в глаза. Слеза заволокла мне взгляд и упала на гробницу тяжелой горошиной.

Я ни разу не плакал за все это время. Не потому, что это не по-мужски, а потому что не получалось. Но то ли кот разжалобил меня, то ли самому себя жалко стало…

Я смахнул слезу, встал и поискал кота глазами. Позвал его, но он не приходил. Тогда я высыпал корм около оградки и пошел к машине.

Теперь я никогда не ходил на кладбище с пустыми руками. Кроме помина по усопшим, я нес еду живым. Кот неизменно ждал на холмике и мурлыканьем благодарил за корм.

Каждый раз я предлагал ему поехать со мной. Один раз я даже понес его к машине, но кот вырвался, расцарапав меня, и вернулся на свой пост верности…

---

Пришел ноябрь. Уже выпал и снова растаял первый снег. Я часто думал о том, что кот не переживет эту зиму. Где он прячется в эти холода? Может, все-таки греется в сторожке? Я очень хотел в это верить…

Одним таким серым ноябрьским днем я был на кладбище. Поговорив с женой, покормив кота, я уже собрался уходить, как вдруг увидел, что среди памятников и крестов в мою сторону движется женщина средних лет.

В платке и теплой куртке, она тяжело пробиралась узкими тропками в мою сторону. Подошла к могиле дедушки, кот подбежал к ней.

─ Ждешь, бродяга? — сказала она. А потом обратилась ко мне. – Здравствуйте! Это вы его подкармливаете?

─ Здравствуйте. Да, я. А почему вы не заберете его домой? Это ведь ваш кот? Скоро зима!

У меня накопилось много вопросов к хозяевам за все это время. Мне не терпелось узнать ответы.

Женщина вздохнула, махнула рукой:

─ Да я бы с радостью. Не идет, упрямец! Это мой отец, — она кивнула в сторону фотографии дедушки. – Кот жил у него всю жизнь. Он его котенком еще спас от собак, отбил.

Коту лет семь примерно. Отца он обожал… Папа только в магазин дойдет или к нам в гости, а тот сидит, ждет у двери. Спал только у него на груди или рядом.

Отец умер во сне, а кот так и лежал на его руке, греть пытался…

Я слушал рассказ и не мог поверить, что такое бывает. Но женщина продолжала удивлять меня дальше:

─ А когда он умер, я кота забрала к себе. А он опять сюда сбежал!

─ Как это? – удивился я. – Как он узнал, где похоронен хозяин? Он что, на похоронах был?

─ Нет, — женщина улыбнулась. – Я живу недалеко в частном доме. Хожу сюда пешком. И однажды говорю ему: «Пойду дедушку нашего навещу». Он так внимательно посмотрел на меня и уселся на подоконник.

Я пошла, а он, видимо, в окно – и за мной. Так и шел следом до самой могилы. А я и не видела.

Пришла, гляжу, а он идет сзади. Я его поругала, что придется его назад на руках нести. Но он назад сам пошел…

А через день пропал. Искала, звала, нет нигде. В выходные решила дедушку нашего проведать. Прихожу, а кот здесь! Под венками живет!

Вот хожу его теперь кормить иногда. Домой пыталась забирать, а он вырывается и не идет. Один раз я его даже принесла домой, а утром он опять сбежал сюда. Гляжу, что еще кто-то его подкармливать стал. А это, видимо, вы?

Я был под впечатлением от рассказа и не сразу ответил ей.

─ Да, я. Я тоже его здесь под венками впервые увидел, думал, он местный. А когда снова встретил его, понял, что он здесь живет, на могиле. Так мне его жалко стало! Хотел забрать, а он сбежал, расцарапал меня.

─ Это бесполезно. Он выбрал свой путь, — вздохнула женщина. Она посмотрела на фотографию супруги. – Это ваша жена?

Я кивнул и опустил глаза.

─ Красивая, молодая. Как жалко.… Болела? – участливо спросила женщина.

─ Да, – сухо ответил я. – А как зовут кота?

─ Верный! – улыбнулась женщина. – Имя какое-то собачье. Папа его так назвал, потому что он всегда был рядом с ним. И лечить его пытался, когда он слег… Всегда рядом.

─ И сейчас рядом, – тихо сказал я. Женщина кивнула со вздохом.

─ Вы, видимо, часто бываете здесь? – снова спросила она. – Буду рада, если тоже будете его немножко подкармливать.

─ Да, конечно. Меня, как и вашего кота, сюда тянет.

─ Вы молодой, все еще наладится. А если в жизни была настоящая любовь, хоть и недолго, значит, уже не зря жил.

─ Наверное, – я почувствовал, как к горлу подступает ком, и отвернулся. – Простите, я уже хотел уходить. Может, подвезти вас?

─ Нет, спасибо. Я побуду еще немного, — женщина улыбнулась в ответ…

---

Вскоре после этой встречи меня отправили в командировку на три недели. Работы было много, грустить некогда. Постоянные авралы, быстрые решения, встречи, совещания…

По вечерам в гостинице я любил смотреть на огни города. Но я часто думал о Верном. Надо же, как оправдал кот свое имя.

Как он там? Такие ледяные дожди. Чем ему помочь? Наверное, он испытывает такую же боль, как и я. Или кошки не способны на это?

Что это: преданность, любовь, инстинкт? Забывают ли они со временем своих хозяев? Может, уже замерз? Как приеду, обязательно съезжу, проверю его…

Возвращался из командировки я поздним вечером. Шел дождь. На моем пути была авария, скопилась большая пробка. Я решил объехать задворками.

Дорога эта пролегала мимо кладбища, но немного с другой стороны. Мысль молнией пронеслась в моей голове:

«Я же сейчас рядом! На улице снег с дождем! Как он там? Неужели на посту?»

Я резко нажал на тормоз. Нашел в заборе выломанный прут и пролез на территорию кладбища. Двигаясь в темноте между крестов, я вспомнил, как в детстве мы с мальчишками в деревне на спор ходили ночью на кладбище, как замирало сердце от страха…

Сейчас мое сердце замирало от страха, что я опоздал, что не успею спасти Верного или что он не даст себя спасти.

А может, я не его спасаю, а себя?! Пытаюсь обрести какой-то смысл своей жизни?…

Мне казалось, что люди с фотографий смотрят на меня удивленно. Они меня не пугали. В своей жизни я понял, что последнее, чего надо бояться, это привидений.

Дождь усиливался, сменялся снегом, ветер подгонял меня в шею.

Выйдя на знакомую тропку, я зашептал:

─ Кс-кс-кс! Верный! Верный! Ты где? Я пришел!

Никто не отзывался. Я дошел до могилы жены, опустился на скамью. В темноте фотография выглядела иначе. Мне показалось, что она не улыбается, как раньше.

На могиле дедушки я увидел остатки корма. Вскочил, закрутил головой по сторонам и закричал:

─ Верный, Верный, Верный!

Тишина… Только ветер гудел в голых ветках берез. Я снова позвал. Бесполезно. Я рухнул на скамейку, уронил голову на ладони и прошептал в отчаянии:

─ Не успел! Неужели не успел?

Вдруг кто-то потерся об мою ногу. «Мяу!» — раздалось в тишине.

─ Верный!!! — заорал я и схватил кота на руки.

Кот замурлыкал, прижался к моей промокшей куртке. Я чувствовал, что он замерз. Расстегнув молнию, я посадил его под куртку, поближе к свитеру. Кот пригрелся.

─ Верный, пошли домой. Я возьму тебя к себе! – начал я уговаривать кота. – Зима идет, приятель, ты замерзнешь здесь… Захочешь, весной вернешься сюда. Вряд ли бы твой хозяин хотел, чтобы ты вот так пропал. Да еще из-за него…

Он тебя берег, любил, а ты себя не бережешь. Пойдем домой!

Я встал и, держа кота за пазухой, решительно пошел к выходу. Но полосатый промокший комок вдруг выгнулся дугой, вырвался из рук и бросился назад!

Я побежал за ним. Но кот не давался в руки. Я устало опустился на скамейку. Слезы отчаяния хлынули у меня из глаз.

─ Почему ты не идешь со мной? Я ведь тоже совсем один… Я никому не нужен! Я надеялся, что смогу тебя спасти, что может, хоть ты меня ждешь!

Родителей нет, жена умерла, детей нет, друзей…. Я совсем один… Почему ты не хочешь пойти со мной?!

Да что там! Это ж не я хочу тебя спасти, это я прошу тебя спасти меня! От моего одиночества, от моей бессмысленности…

Я плакал, как ребенок. Я рыдал, всхлипывал, мне казалось, что даже выл. Впервые. На этом кладбище…

Я оплакивал не только своих родных, я оплакивал себя, свою судьбу. Я просил кота пожалеть меня, цеплялся за него, как за последнюю надежду.

А он сидел под своими выцветшими венками и не вылезал…

Немного успокоившись, я представил, как выгляжу сейчас со стороны. Ночь, кресты, дождь… и я рыдаю!

Я поднялся, выпрямился и сказал коту:

─ Как знаешь… Я думал, что иду тебя спасать, а ведь сам к тебе за помощью шел.

Ничего больше не сказав, я направился к машине. Слезы еще застилали глаза, дорогу я разбирал плохо.

Пару раз мне показалось, что рядом мелькнула какая-то тень, но я не обратил внимания. Мне нужно было взять себя в руки и добраться наконец до дома.

Оказавшись у машины, я вытер лицо платком, открыл дверь, сел за руль, включил фары и вдруг увидел перед капотом Верного! Не поверив своим глазам, я выскочил из машины:

─ Верный! Ты шел за мной? Ты поедешь со мной?

Кот не двигался с места. Я осторожно подошел к нему и протянул руки навстречу. Верный осторожно забрался на руки. Я прижал его к себе и тихо сказал:

─ Спасибо!

---

Дома я помыл кота, покормил. За осень он сильно похудел.

В первую ночь он скромно спал под столом. Но через неделю перебрался на мою кровать. Кто бы мог подумать, что обычный кот наполнит мой застывший дом жизнью.

Он ждал меня с работы, ложился рядом, если я плохо себя чувствовал. Я спешил домой, потому что там кто-то ждет, я чувствовал, что нужен.

Мы нуждались друг в друге. Мы спасли друг друга.

Нет, мы не забыли своих любимых. И кладбище теперь посещаем вместе. Я сижу на скамейке у жены, а он на холмике у дедушки. А потом вместе идем домой.

Глядя на Верного, мне кажется, что бывают животные с человеческой душой. А может, они вообще посылаются к нам для особой миссии?

Я не могу заглянуть в душу к коту, но моя боль немного отпустила меня. Мне захотелось снова жить. Надеюсь, что Верному тоже стало легче.

А может, он просто ждал того, кому нужна будет его помощь — исцеляющая помощь этой верной кошачьей души.
@сеть

Закрывая лицо ладонями, женщина приготовилась к тому, что Коля будет добивать, но пьяный, озверевший зять неожиданно потерял к ней интерес. Сжимая кулаки, он обернулся назад, происходящее за спиной его интересовало больше.
А там, в угол забилась жена, прикрывая кричащего от ужаса двухлетнего Ваню, под столом ревели старшие дети, Санька с Олей.
У пьяного Николая жена всегда вызывала жуткое раздражение, ее вечно отекшое лицо с несходящими синяками, так и просилось под удары. Эти коровьи глаза, с навеки застывшим страхом, скорбные складки возле губ, разве могут они интересовать мужчину? Ещё и тощая, ребра как у гармошки клавиши, локти и колени острые, как пики, не женщина, недоразумение сплошное.
Поэтому он и повадился ходить к Зинке Телешовой, что возле речки живёт, она как и фамилия ее, телястая такая, веселая, и самогон у неё всегда припасен для гостя дорогого.
После ласк и самогона Зинки, возвращаться к кислой роже Машки, ему не хотелось, но и остаться у любовницы тоже не мог.
Он же не приживала какой то, чтобы жить в чужом доме, у него есть пятистенная изба, баня, хлев со скотиной. Но там есть ещё и жена постылая, детишек трое, от которых ему не избавиться никогда. Если выгнать их, вся деревня осудит, как же так, при живом отце, дети сиротами будут. А Зинку в жёны брать, тоже не велика заслуга, в ее постели полдеревни побывало, засмеют мужики. Ходить к ней по ночам, считалось делом почетным, все похихикивали, подмигивали, но не осуждали, дело-то житейское.
Но жениться на такой, это опозорить себя, поэтому Николай тешился у Зинки по ночам, а дома срывал злость на жене.
Бил сухостоину Машку постылую, что привязала детишками его к себе, ведь если бы не она, жил бы привольно, горя не знал.
По молодости, по глупости великой, женился на ней, девчонка была вроде симпатичная, жила по соседству, с детства знакомая.
Мать уговорила присмотреться, говорила, что работящая и добрая, лучше жены во всей округе не найти.
Пошёл он после армии провожать ее, не соврала мать, девчонка хорошая, послушная и тихая. Быстро как-то закрутилось всё, сосватали, женился, пошли дети друг за другом, дом материнский обновили. Сама мать порадовалась маленько счастью сына, и померла, живот у нее надорванный был, а по больницам не ходила. Маялась дома, травки заваривала, бабки знахарки вправляли как могли, но видимо от смерти лекарства нет.
За военные годы, когда без мужей остались, сами пахали, сеяли, лес валили, опустились органы внутренние от тяжестей непосильных. А и после войны не лучше было, из двухсот мужчин вернулись десять, из тех трое калек, остальные больше в грудь били, чем работали.
Так и продолжали женщины тягать всё на себе, детей, дом, скотину, и надрывались. Матери Коли ещё и пятидесяти не было, а она старухой стала немощной, платком черным повязала голову и в угол пустой тайком крестилась. Икону нельзя держать в доме, прятали в подполе, а сами оглядываясь по сторонам, кланялись углу.
После смерти матери, сами хозяевами стали Коля с Машей, жить бы и жить, но стала тоска грызть Николая. А чем ещё ее глушить, как не самогоном, единственное средство от клятущей, что сердце разъедает.
А как выпьет, кулаки чешутся, так и охота вдарить, да посильнее, чтобы кровь брызнула. Стал он поколачивать жену, иногда и дочке Олюшке доставалось, пусть привыкает мужика бояться, ей же замуж идти. А сыновей не бил, он учил их жизни, ремнём охаживал, как и отец его когда-то, пока на войне не сгинул.
Вошло у него в привычку, воспитывать жену с детьми по ночам, придет от Зинки, а они не спят, ждут кормильца в ряд выстроившись. Глазенками телячьими сверкают, все в мать, пугливые, словно скотинки бессловесные, будто и не от него родились.
Неужто Машка успевала налево бегать от него, тварь такая, нарожала недоумков! Подначивал себя Николай подозрениями, оно гораздо интереснее лупить, когда есть за что. Вот и придумывал каждый раз, что и так жена провинилась, и сяк, она и оправдываться перестала, молча закрывала голову руками, чтобы не убил ненароком.
Всё шло как по писаному, Коля трезвый больше молчал, а о чём с глупой бабой болтать, пьяный лупцевал ее, молодецкую удаль показывал.
Только тёща в последнее время стала влезать в привычный распорядок его семьи, прибегает, закрывает телом дочь свою бестолковую.
Долго терпел Николай, да не удержался вконец, врезал от души, и укатилась бабка к дверям. А за неё дочери ответ держать пришлось, измолотил он Машку так, что живого места не осталось. Не мужик что ли он, терпеть вмешательство со стороны, пусть теща в своей халупе порядки наводит, нечего лезть к нему.
Анна Петровна кидалась как коршун, оттаскивать его пыталась, да схлопотала ещё несколько раз.
Выкинул ее Николай с крыльца во двор, босую, на снег, а следом швырнул и Машку, всю в крови, а детишки сами убежали, не стали ждать, пока до них доберется. Ванюшку маленького на себе тащили, он ещё не умел от отца разьяренного прятаться, глупый ещё и бегает плохо.

• Не вздумайте возвращаться, всех прибью — пригрозил отец-молодец, и хлопнул дверью, закрыл на крючок железный, пусть померзнут и подумают о своем поведении.
  Побарахтались полуголые женщины и дети в снегу, и побежали по улице к Петровне, пока вконец не замерзли.
  Бегут по снегу в носочках, оглядываются, чтобы изверг пьяный, не вздумал их догонять. А он плюнул им вслед, зашёл в дом и остаток самогонки выпил, что в кармане принёс, закусил мясом из щей, тепло так стало, хорошо.
  Жена натопила печку жарко, углей полна топка, помешал он их кочергой, прислонился к столу, и задремал. Подняться и лечь в кровать сил не осталось, но и на полу не холодно, притянул фуфайку под голову и захрапел, проваливаясь в сон.
  А избитые и напуганные женщины наконец добежали до дома Петровны, детей закинули на горячую печь, а сами устало опустились на сундук, накрытый тряпицей.
• Убьет он тебя когда-нибудь — мать потрогала пальцами распухшее, окровавленное лицо дочери — уходи от него, бери детей и возвращайся ко мне, выживем, не пропадём.
• Тогда он и тебя убьёт — Маша с прямой спиной прислонилась к стене, болело всё тело, и дыхание шло с хрипом — если ударил один раз, не остановится. Сама знаешь, что в покое не оставит, чать, не в первый раз убегаем.
• И что же нам делать, Маня, — Анна Петровна осторожно погладила худые пальчики дочери, — ждать, когда он добьет тебя?
• Не знаю мама, не знаю — одинокая слеза поползла по щеке Маши, — некому нас защитить, некуда нам податься.
  Вытерев лицо мокрой тряпкой, она уложила дочь на кровать, и укрыла тяжёлым тулупом. Пусть прогреется, пропотеет, ведь полуголая бежала по улице, с себя сняла кофтенку, чтобы младшего укутать.

---

• Опять девку родила?
  Аня кормила грудью крохотную Манечку, когда пьяный муж пинком скинул ее с лавки.
• Дармоедок плодить решила?
  Перекошенное от злобы лицо мужа, не предвещало ничего хорошего, и Аня прижав дочь к груди, поползла по полу, подальше от его огромных валенок.
  Но несколько ударов в бок успела поймать, пока не нырнула под лавку, к гусыне, что сидела на яйцах в корзине. Испугавшись непрошенной гостьи, та скинулась и загоготала, ударяя крыльями хозяйку, и успела ущипнуть за руку.
  С одной стороны налетала гусыня, с другой пытался ее достать валенок мужа, так отблагодарил за рождение младшей дочери, Машеньки.
  Четвертая дочь в семье, родилась неделю назад, огорчив родителей, которые ждали сына. Муж обиделся настолько, что не появлялся дома неделю, заливал горе где-то, и жаловался дружкам, что жизнь для него кончилась.
  Воспоминания наплывали один за другим, и ничего радостного для себя, копаясь в них, Анна Петровна не нашла.
  Тяжелая работа, унижения и побои, нищета и голод, вот только выдохнула маленько, с дочкой такая же беда. Когда за Николая отдавала дочь, надеялась, что будет Маша взамужем, как за каменной стеной, ан вышло всё как у матери. Даже ещё хуже, у Анны Петровны муж в войну сгинул, а дочери, и на такой случАй, надежды нет.
  «Это что же такое делается-то, я ни одного дня покоя не знала, теперь Машка живёт в аду. Добьёт же он ее, а детишки сиротками останутся, никому, кроме меня ненужными.»
  Намотав на голову шаль, Анна Петровна вышла из дома и прижимаясь к заборам, стараясь быть незамеченной любопытными соседями, пошла к дому зятя.
  Ей хотелось посмотреть, всё ли в порядке, заснул ли наконец Николай, не разбил ли чего в доме.
  Она осторожно заглянула с улицы в окно, и увидела на полу, ноги Николая в шерстяных носках.
  Белая занавесочка на окне мешала рассмотреть его полностью, но ноги не двигались, значит, зять крепко спал.
  Утопая в снегу, она прошла во двор, и подергала дверь чулана, тот был заперт на крючок.
  Но у дочки с мамой был свой секрет, махонький штырек с верёвочкой, в отверстии на двери. Стоило за него потянуть, как крючок поднимался бесшумно, и заходи кто хочешь, и когда понадобится.
  Николай храпел на полу, зять разомлел от жары, капельки пота блестели на лбу, и слюна стекала с уголка рта на фуфайку.
  Анна Петровна прошла на цыпочках к печи, в топке тлели остатки углей, она разворошила их, поднимая пепел.
  «Не мало и не много, самый раз угореть, ежели лежать на полу — промелькнуло в голове, и дотянувшись кочергой, она закрыла вьюшку под потолком — на всё воля божья, пусть будет так, как будет».
  Дверь она закрыла, так же с помощью штырька, постояла немного на крылечке, стараясь унять одышку, и домой пришла с лёгким сердцем. Деревня спала, никто не видел, как она ходила к зятю, и следов никаких не останется, боженька снегу послал, когда Петровна обратно шла.
• Мама, это ты?
  Вскинулась на кровати Маша, кровавые подтеки на лице дочери почернели и спеклись, а худые плечики подтянулись от страха к ушам.
• Я это, ложись, не бойся — Анна Петровна сняла валенки, и отодрала от волос пристывшую на холоде шаль. Пока возилась в доме зятя, от переживаний пот лился градом, и голова вся взмокла. А шла по улице домой, будто ледяной коркой вся покрылась, так косточки и кишки промерзли, аж затрясло.
• Запри дверь, мама, вдруг он придёт — Маша сжалась в комок, подобрав худые ножки, и лишь глаза сверкали из-за ворота овчинного тулупа, которым она прикрывалась, будто пыталась спрятаться.
• Не придет, спит он, я в окно смотрела — устало проговорила Петровна, борясь с вдруг навалившимся сном — спи, утро вечера мудренее.
  Под утро снег пошёл такой, что выросли сугробы под самые подоконники, и следы, оставленные Петровной, исчезли начисто.

Впервые за последнее время, Маша с детьми выспались и проснулись отдохнувшими, баба Аня тоже не торопилась подниматься с постели.

• Домой бы — заикнулась Маша, но под суровым взглядом матери замолчала, и стала прибирать постель, поглядывая в окошко.
• Блинов напеку, детей накормим, а потом сходишь, ежели тебе неймется — Петровна с грохотом вытащила из закутка большую сковороду — проспится Коля, может ещё и сам придет.
  Обычно протрезвевший зять молчком забирал семью утром, но в этот раз, его не дождались, и Маша собралась домой:
• Скотину нужно кормить, и печку затопить, поди остыла изба начисто — виновато сказала она, не поднимая глаз.
• Ну, и иди с богом, проспался поди, Коля твой — Анна Петровна понимала, что у дочери выбора нет. Чать, замужняя она, и дом у неё есть, и скотина в сарае, долго отлеживаться у матери нельзя.
  Истошный крик Маши раздался на всю улицу, минут через пятнадцать, она успела за это время дойти до дома и скинуть крючок.
• Нюра, угорел зятек твой — запыхавшаяся соседка Николая, бежала к Петровне по улице — закрыл вьюшку, пьяный заснул, и угореееел! Ой, беда, беда, что делать -то Машке без мужа теперича!?
• Горе-то какое — захлопала руками по бокам Анна Петровна — вот горе-то, детей сиротами оставил, ирод.
  Похороны и поминки прошли как в сизом дыму, родственники и соседи ели, пили и жалели Машу с детьми, кто-то даже плакал пьяными слезами. Вдове некогда было плакать, она носилась вокруг стола, меняя опустевшие миски на полные, мыла посуду и встречала новых сочувствующих. Старшие сестры приехали, поддержать оставшуюся без кормильца Маню, и за стол присесть им тоже не пришлось. Пока не накормили, не напоили полдеревни, самим в рот ничего не попало.
  Проводив последних гостей, женщины убрали со стола, перемыли посуду и присели отдохнуть и поговорить.
• Уезжать тебе нужно, Машка — Анна Петровна погладила клеенку на столе, разглаживая заломы и складки, — Нина вон говорит, что можно дворником устроиться, там комнату дают, а то и квартиру, если повезёт.
• Без мужика, конечно, в деревне жить тяжело — поддакивала Нина, старшая сестра — и детишкам в городе лучше, выучатся, может приличными людьми станут.
  Всю ночь проговорили мать с дочерями, и решили на общем совете, что перебираться необходимо Маше в город. Подальше от сплетен и пересудов, которые обязательно появятся вокруг одинокой, молодой женщины.
  Когда разъехались родственники, мать с дочкой закрыли дверь в доме Николая, и ушли жить к Анне Петровне. Неуютно и неспокойно ночевать там, где недавно лежало мёртвое тело, мало ли что может привидеться и напугать.
• Мама, а ты же ночью ходила к Коле, неужто не видела, что вьюшка закрыта?
• Дак не заходила я к нему, побоялась, мало ли чего пьяному на ум взбредёт — вяло отмахнулась Анна Петровна — в окно посмотрела, и домой вернулась.
• И то верно — кивнула дочь соглашаясь — проснулся бы Коля, зашиб тебя чем-нибудь.
  Она не стала выяснять ничего, хотя и поняла сразу, что заходила мать домой к Коле. И кочерга лежала за печкой, будто закинули, чтобы в глаза не бросалась, и фуфайка у матери на груди в белилах, которым печь красят. А ещё след от ее валенок отпечатался у порога, они у неё подшиты своеобразным зигзагом. Быстренько стерла дочь тряпочкой, следы те самые, пока вопила истошно, привлекая внимание соседей.
  Впереди ждали переезд в город и новая жизнь, трудная и непонятная, даже пугающая. Тяжело ей придется без мужчины, поднять троих детей, но уже неделю она спала по ночам спокойно. И ребятишки перестали просыпаться в страхе от каждого стука, улыбаться начали.
• Если есть бог, Машенька, он разберется, где добро, а где зло, как решит, пусть так и будет.
  Маша смотрела как подрагивают натруженные руки матери, устало лежавшие на коленях и наклонилась, прижалась к ним губами. Анна Петровна дернулась от ласки непривычной, не принято в деревне у них благодарить мать, чать не барыня она какая.
  Она попыталась освободиться, но дочь держала крепко руки матери в своих ладонях. Сквозь слезы она прошептала, не поднимая головы, чтобы не встретиться глазами:
• Если тебя осудит, то пусть и меня с тобой заодно, вместе муки адовы принимать будем.
• Мы с тобой этих мук на земле натерпелись, чего нам бояться, забудь обо всём, и живи спокойно.
  А ангел, ведущий счёт грехам и добрым делам Анны Петровны, растерянно крутил в пальцах карандаш…
  Поколению наших матерей и бабушек, с низким поклоном.
  Автор: Гулира Ханнова

Над каждым человеком парит ангел.
Если Сашин и Машин ангелы дружат, то хоть живи Саша с Машей на разных планетах, никуда им не деться, предопределено.

Давеча, пребывая в настроении мемуарном, ворошила прошлое.
Вот, навспоминалось.

Например, Иванова.
Бабулька-соседка забыла на даче телефон, страшно расстроилась, давление скакнуло вверх, но вещь-то дорогая, не дай бог сопрут, решила вернуться за пропажей. Хорошо, выходя из подъезда, наткнулась на Иванову.
Иванова сообразила – ежели бабулю не остановить, к вечеру придётся иметь дело с похоронным агентством, как могла успокоила и предложила: давайте я съезжу, только дорогу расскажите.

Пару раз заплутав, добралась.
Бабулин телефон нашёлся, Иванова побродила по участку, сорвала твердокаменную грушу – кислятина, скулы свело. А потом глянула на соседний участок и чуть не захлебнулась слюной.
Там стояла роскошная яблоня. С такими яблоками на ней, что Мичурин бы обзавидовался.

Иванова покричала: есть кто дома? Никто не отозвался, и машины рядом не было. И тогда Иванова, руководитель проекта, ведущий специалист и уважаемый человек с безупречной репутацией, перешагнула низенький заборчик.
Попрыгала безрезультатно, вспомнила детство золотое и полезла на яблоню.
Ну, что сказать про вкус – примерно такие яблоки росли в райском саду.
Иванова схрумкало одно, потянулась за другим, и тут снизу сказали:

• Ну ладно дети, но взрослая женщина! и не стыдно вам?

Иванова с ужасом глянула вниз, увидела сердитого мужика, покраснела и промямлила:

• Я вам сейчас всё объясню!
• Уж потрудитесь объясниться, -сказал мужик, — кстати, малина – тоже ваших рук дело? Хоть бы для приличия ягодку оставили!
  Иванова возмутилась: какая ещё малина? Переступила неуклюже на толстой ветке, ветка треснула и вместе с Ивановой рухнула вниз.

У мужа Ивановой друзья потом спрашивали, как это он, убеждённый матёрый холостяк, попался на крючок? — Что мне было делать? -говорил муж Ивановой, -она пала к моим ногам!

Наивный.

На самом деле это два ангела, услышав треск, шум и неприличное слово, вырвавшееся у Ивановой вместе с отчаянным воплем, переглянулись, улыбнулись и пожали друг другу бесплотные руки.

Наталья Волнистая

Может быть, если однажды мы остановимся и подумаем обо всем этом, мы поймем, насколько невежественной и слабой является наша мечта получать все больше и больше, при этом не имея времени на то, что действительно важно.

Я бы променяла все на то, чтобы насладиться прогулками, объятиями и разговорами с родными и близкими, на которые у меня вечно не было времени, потому что перед тем как мы заснем в последний раз, это единственное, что будет иметь значение.

• Мы с тобой найдем время и для гулянок, и для работы. Сейчас, сынок, жизнь на славу, власть угомонилась, на людей не косится. А мать раскисла от своей жалости к себе. Обидно, что молодость наша прошла в унижениях, бегах и страхе, но сейчас, слава богу, мы царствуем.
  Разрешили им дом строить на окраине села, уж больно раздолье прельщало Макара с отцом. И лес недалеко, и река, да и земля была, судя по той траве, которая там росла, благодатная. Макар раскинув руки, закричал:
• Бать, представляешь, мой дом, усадьба-то как у барина, только я хозяин. Вот эту землицу обласкаем, и она нас отблагодарит своей щедростью. Эх, батя, мы горы свернем, будем так жить, что все завидовать нам будут. У меня планы великие, дал бы бог силы, и фантазии у меня короб.
  Прохор смотрел на сына и улыбался:
• Дите и есть дите. Необъезженный мерин. Подожди, жизнь покажет, с какой поклажей тебе идти.
  В колхозе работали с утра до позднего вечера. Достаток каждой семьи зависел от урожайности своего надела. Прохор знал, что надел земли для сына очень выгодный. На ночь положил сухую шерсть, потом яйцо, накрыл горшком и утром велел приступать к копке колодца. «Сынок, посмотри, на участке нет муравейников, а мошкара собирается и вьется клубком на одном месте, значит, вода близко, сначала колодец выкопаем, а потом начнем думать о фундаменте. Лес у нас сухой, заготовили заранее, на нижние венцы пустим дуб, а на остальное сосну. Сени и крыльцо широкими сделаем. Не забывай и про хозяйские постройки».
  И действительно, через полтора года красовался дом на окраине села. Все восхищались им и вместе с тем завидовали. Все родители, чьи дочки были на выданье, желали видеть свою дочь хозяйкой в таком дворце и иметь такого сильного, статного, красивого мужа. Макар любил Лесю, которую растил дедушка, родители ее умерли, когда ей было семь лет. Многие тогда не спаслись от оспы.
  Леся ждала сватов, когда объявили войну. И как не уговаривали ее и Макара отставить свадьбу, они в один голос твердили, что Макар на фронт пойдет женатым. Свадьбу сыграли, если можно было это назвать свадьбой. Скорее всего это были проводы на фронт. Марфа только намеревалась поздравить сына, как ком в горле начинал душить до боли в сердце, слезы лавиной сбегали по щекам. Прохор также умывался слезами, все гости рыдали.
  Через неделю после свадьбы Макар ушел на фронт. В колхозе по-прежнему работали с зари до зари. Ферму, свинарник, конюшню не распускали до тех пор, пока немец не подошел к Брянску. С приходом непрошеных гостей как такого колхоза не было. Нашлись среди земляков те, которые не рвались на фронт, а встречали оккупантов, как спасителей, они очень мечтали о перспективах своего лучшего будущего, о больших наделах земли и о власти.
  Для Прохора было неожиданность увидеть с немцами бывшего хозяина. Прошло очень много лет, но Прохор его узнал. Статный, с теми же усами, Павел Сергеевич тоже узнал своего работника, который помог ему бежать в другую губернию. Он крепко обнял Прохора, и на миг они забыли, что они по разным сторонам баррикад. Ударились в воспоминания прошлой, счастливой жизни. Хотя Прохор был работником, но он был в тепле, обут, сыт и чувствовал себя свободно, так как Павел Сергеевич по своей сути был грамотным, интеллигентным, добрым человеком. Но сейчас бывший хозяин бесчинно пресмыкался перед офицерами, которые сделали его господским надсмотрщиком. Прохору Павел Сергеевич сказал, что колхозы — это удачная форма ограбления людей, что никогда не простит советской власти те мучения, те унижения, которые пришлось ему, хозяину, претерпеть. Он предложил Прохору пойти в полицаи и дал время подумать, но Прохор тут же ушел в партизаны. Надо отдать должное, к жене и снохе Прохора немцы относились хорошо, особенно Павел Сергеевич.
  Вылазки партизан к железной дороге и их взрывы вывели из терпения фашистов. Партизаны радовались, что эшелоны с снарядами, с провизией не доходили до немцев, но их семьи, родственники часто были наказуемы гадами. Павел Сергеевич догадался, что Прохор ушел в партизаны, и нельзя сказать, что именно он об этом сообщил немцам, но в один морозный зимний день немцы ворвались к Марфе, сорвали с нее платок, не дав обуть валенки, погнали на допрос в комендатуру. Там находился Павел Сергеевич, он не смотрел на те издевательства над бедной женщиной, ее стоны и вскрики вынуждали его закрыть глаза и уши. Босую, раздетую, побитую выбросили ее на улицу. Леся привела свекровь домой в таком состоянии, что надежды на ее быстрое выздоровление не оставалось.
  Вскоре Марфа заболела восполнением легких. Кашель острой болью отзывался в сломанных ребрах. Она не могла повернутся, вздохнуть. Неожиданно в гости нагрянул Павел Сергеевич, принес ей лекарство: «Я не хочу лишнего греха брать на душу, карательные действия будут вводится против партизан. Вас вешать будут или сжигать. Они другого метода борьбы с вами не знают, партизаны нечестно воюют. Мы жителям ничего плохого не сделали бы, наоборот, освободили от коммунар, но колесо закрутилось. Уходите, и пусть Леся скажет другим, дети-то и жены не виноваты. Я добро Прохора помню и добром плачу. Зря он в полицаи не пошел».
  Марфа заголосила, она понимала, что является обузой для снохи, да и зима на дворе. Где им скрываться, куда бежать, кто их где ждет? Леся сообщила о планах немцев своим, но сама без свекрови не могла уйти. Марфа немного могла лишь по хате передвигаться, о бегстве не могло быть и речи. Они решили спрятаться дома, на чердаке. Взяли теплые вещи, воды, что было из еды, сделали небольшой беспорядок дома, открыли дверь. Один бог знает, с каким трудом передвигалась Марфа, сноха так и думала, что она упадет с лестницы. Она, плача, умоляла: «Мам, представь себе, что тебе руку подает твой сын. Ты только поднимись вверх немного, еще чуть-чуть, еще». И так Марфа оказалась на последней ступеньке лестницы. Леся лестницу затащила на сеновал, так они вдвоем и оказались, как им казалось, в безопасности. Через два дня они услышали топот ног и громкий крик Павла Сергеевича: «Они ушли, скорее всего, в лес к партизанам!» Через некоторое время слышали крики и плач людей, их всех согнали к конторе, посмотреть на расправу семей партизан.
  Самое подлое было то, что после публичного наказания полицаи по приказу своих господ пустили в толпу автоматную очередь. Погибли ни в чем не повинные люди. На третий день опять услышали выстрели, взрывы гранат и грохот танков. Это наши солдаты освобождали село, немцы убегали практически без сопротивления.
  Марфа лежала с температурой, бредила, звала то сына, то мужа, то громко могла вскрикнуть, то еле шептала. На чердаке было очень холодно, а ей казалось, что она находится на раскаленных углях и все в горячке старалась сорвать с себя одежду. Леся боялась, что свекровь умрет, постоянно просила у бога помилования. Когда услышала русскую речь, от радости заплакала, дала о себе знать. Спускали Марфу солдаты практически бездыханной. Спасибо местной фельдшерице и лекарству Павла Сергеевича, помаленьку стала приходить в себя, жар начать спадать, появился аппетит.
  Макар давно уже не писал писем. Самым тяжелым испытанием было ждать его весточку. Да он и не мог написать, он был ранен и лежал в госпитале. Прохора расстреляли партизаны. Полицай- связной сказал, что Прохор знается с Павлом Сергеевичем, при встрече даже обнимались, видимо, прибился к партизанам с одной целью. Прохора били, пытали, но так и не добившись от него признания, застрелили.
  После отступления немцев, казалось бы, надо было радоваться, но горе обняло с такой силой, что люди не могли выпрямиться, свободно выдохнуть. В каждой семье кто-то погиб или на фронте, или расстреляли немцы у себя дома. Многие детишки подорвались по неосторожности на минах, которыми немцы проложили выход к лесу. Вся земля была изранена, изрыта, раскопана, поля вообще нельзя было узнать. Пришлось в ручную закапывать траншеи, разбирать блиндажи, а потом в ручную капать поля, сеять. Воля к свободной жизни была источником возрождения. Люди готовы были работать без отдыха, чтобы поскорее полностью очистить землю от фашистов.
  Макар в госпитале пролежал очень долго, комиссовали его в конце войны. Леся была на ферме, когда услышала крик: «Леська, бросай дойку, Макар твой домой пошел!» Леся по неосторожности толкнула ведро с молоком и от волнения, от радости обняла корову и заголосила. «Ты чего, малахольная, мужик пришел на своих ногах, а ты голосишь. Беги домой, а я закончу дойку без тебя».
  Все чувства, всю радость, любовь, нежность выразили в своих объятиях, своим взглядом они сказали больше, чем словами. Леся, увидев пустой рукав гимнастерки, поднесла его к своим губам и несколько раз поцеловала: «Живой, вернулся, мой родной, живой».
  Отца вспоминали, как героя-партизана, да он таковым и был на самом деле. Перед расстрелом измученному избиениями разрешили очистить свою совесть. Седой старик высоко приподнял голову крикнул: «Я ни в чем не виноват! Обнимал меня мой прежний хозяин, которому я служил с благодарностью. Я не пошел в полицаи, как он предлагал. Мы разошлись врагами, я верен был и остаюсь своей родине». Выстрел прервал его речь.
  Прошло много лет, а Марфа все ждала Прохора. Она готова была как и раньше уйти с ним на край света, только бы быть вместе. Леся родила четырех сыновей. В каждом из них Марфа видела своего Прохора: то веселым, то серьезным, задумчивым. В каждом внуке она видела смысл жизни и всякий раз она говорила, что для нее разлука с Прохором — самая болезненная рана, и только любимые дети могут эту рану зарубцевать.

— Здравствуй, Катенька! — голос соседки вывел ее из задумчивости.

• Здравствуйте, баб Маш, — ответила ей Катя.
  Баба Маша, она же Мария Ивановна, жила этажом ниже и дружила с Катиной бабушкой, пока та была жива. Катя знала ее с детства и всегда относилась к ней как к еще одной своей бабушке. А после cмeрти бабушки, когда Катя столкнулась с первыми бытовыми трудностями, она ей всегда помогала. Больше было некому — мать Кати жила в другом городе с новым мужем и другими детьми, а отца своего она не помнит. Поэтому единственным близким человеком всегда была бабушка. А теперь баба Маша. Катя без колебаний решила отдать все эти продукты бабе Маше. Ну не зря же их несла. Пенсия у Марии Ивановны небольшая и Катя частенько ее баловала разными вкусняшками.
  — Пойдемте, баб Маш, я вас до квартиры провожу, — сказала Катя, снова взяв в руки эти тяжелые пакеты.
  Поднявшись в квартиру бабы Маши, Катя оставила у нее пакеты, сказав, что это все ей. Увидев в пакете шпроты, печень трески, консервированные персики и другие вкусности, которые она любила, но не могла себе позволить, баба Маша так расчувствовалась, что Кате даже стало как-то неудобно, что так редко угощает соседку. Поцеловав на прощание друг друга, Катя поднялась к себе. Как только она зашла в квартиру, муж вышел встречать ее из кухни, уже что-то жуя.
  — А пакеты где? — как ни в чем не бывало спросил Сережа.
  — Какие пакеты? — в тон ему спросила Катя. — Те, которые ты мне помог донести?
  — Ой, да ладно тебе! — пытался он пошутить. — Ты что, oбиделась что ли?
  — Нет, — спокойно ответила ему Катя. — Я просто сделала выводы.
  Сережа насторожился. Он ожидал крика, скандала, слез и обид, а тут такое спокойствие, что ему самому стало как-то не очень спокойно.
  — И какие выводы ты сделала?
  — Нет у меня мужа, — и вздохнув добавила: — Я думала, что вышла замуж, а оказалось, что женилась на дyрe.
  — Не понял, — Сережа сделал вид, что ocкoрблен до глубины дyши.
  — А что непонятного? — спросила у него Катя, в упор глядя на него. — Я хочу, чтобы мой муж был мужчиной. А тебе, видимо, тоже хочется, чтобы твоя жена была мужчиной, — и подумав, добавила: — Тогда и тебе муж нужен.
  Лицо Сережи побагровело от злocти и он cжaл кyлaки. Но Катя этого не видела, она уже ушла в комнату собирать его вещи. Сережа сопротивлялся до последнего. Ему не хотелось уходить. Он искренне не понимал, как из-за такой eрyнды можно было семью разрушить:
  — Ведь хорошо же все было, подумаешь сумки сама донесла. И что такого? — возмущался Сережа, пока она небрежно кидала его вещи в сумку.
  — Свою сумку, надеюсь, ты сам донесешь, — даже не слушая его, жecтко сказала Катя.
  Катя прекрасно понимала, что это был только первый звоночек и если она сейчас «проглотит» эту ситуацию, то с каждым следующим разом дрecсура будет еще жecтче. Потому и пресекла дальнейшие попытки, выставив его за дверь…

Автор: Я Лидер