Рубрика: Uncategorized

Нина молча смотрела на свой салат. Листья рукколы расплывались перед глазами в зеленое пятно. Четверо детей. У Тамары будет четверо детей от трех разных мужей. И когда очередной брак развалится, а он развалится, потому что с чего бы ему не развалиться, все эти дети снова окажутся на ней и на матери.
– Нина, ты слышишь? – голос Валентины стал настойчивым. – Алло?
– Слышу, мам, – Нина потерла переносицу большим и указательным пальцем. – Передай Тамаре мои поздравления.

Она отключилась раньше, чем Валентина успела ответить, и долго сидела неподвижно, глядя на экран погасшего телефона. Аппетит пропал окончательно, будто его и не было никогда.

Нина вернулась домой около восьми вечера, уставшая и опустошенная. Валентина сидела на кухне, обхватив ладонями остывшую чашку чая, и при виде дочери тут же заговорила, торопливо и сбивчиво, будто боялась, что ее перебьют.

– Нина, я всю голову сломала, ну, как так можно, двойня, это же четверо детей получается, а если у них опять не сложится, ты же видишь, какая она. Ей же мужики важнее собственных детей, и что тогда? Мы же не потянем, я не молодею, у меня давление скачет, а ты работаешь, и как мы справимся, если что?

Нина молча повесила сумку на крючок у двери и прошла к столу, но садиться не стала. Постояла, глядя на мать сверху вниз, на ее растрепанные волосы с пробивающейся сединой, на темные круги под глазами, на нервные пальцы, вцепившиеся в чашку.

– Мам, – сказала Нина, и Валентина замолчала на полуслове. – Я хочу уехать. В другой город.

Валентина замерла. Смотрела на дочь широко раскрытыми глазами, будто та заговорила на незнакомом языке.

– Я больше не могу, – продолжила Нина устало. – Не могу строить свою жизнь, постоянно оглядываясь на Тамарины проблемы. Я для нее достаточно сделала, мам. Пожертвовала достаточно. Своим временем, учебой, отношениями, карьерой. С меня хватит.

Валентина попыталась что-то сказать, но Нина подняла руку, останавливая ее.

– Я готова забрать тебя с собой. Если ты хочешь вырваться из этого всего, мы уедем вместе, начнем заново. Если нет, я пойму. Но тогда уеду одна. Потому что я устала воспитывать детей сестры, мам. Да, они мои племянники, я их люблю. Но это не мои дети. Не моя ответственность.

Она выдохнула, будто сбросила с плеч мешок с камнями, который тащила все эти годы. Валентина молчала. Смотрела куда-то сквозь Нину, в точку на стене за ее спиной, и по лицу ее невозможно было понять, о чем она думает.

Нина подождала еще минуту, но мать так и не произнесла ни слова. Тогда Нина развернулась и ушла к себе в комнату, легла на кровать прямо в одежде и уставилась в потолок. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Она сказала это. Наконец-то сказала вслух то, о чем думала последние несколько месяцев.
Заснула она только под утро.

А проснувшись, нашла на кухонном столе папку с документами. Нина узнала эту папку, мать хранила в ней бумаги на квартиру, которую они получили еще от бабушки, давно, когда Нина была подростком. Она открыла папку, пролистала содержимое, не совсем понимая, зачем мать ее достала.

– Продадим, – раздалось от двери, и Нина вздрогнула.

Валентина стояла в дверном проеме, бледная после бессонной ночи, но странно собранная, будто приняла какое-то важное решение и теперь держалась за него обеими руками.

– Треть отдадим Томке, это ее доля по закону, – продолжила Валентина, проходя к столу. – На остальное купим что-нибудь в другом городе. Небольшое, нам много не надо.

Нина смотрела на мать, не веря услышанному. Хотела переспросить, уточнить, убедиться, что правильно поняла. Но Валентина встретила ее взгляд, и в глазах матери Нина увидела ту же усталость, которая изводила ее саму все эти годы. Валентина просто скрывала ее лучше. Или Нина не хотела замечать.
Она обняла мать крепко, зажмурившись, уткнувшись лицом в ее плечо. Валентина обняла в ответ, погладила по волосам, как в детстве.

– Уедем отсюда, дочь, – тихо сказала она. – Хватит.
Они провернули все за два месяца, тихо и методично. Нашли покупателя на квартиру, подобрали вариант в городе за четыреста километров отсюда. Небольшая двушка в панельном доме, ничего особенного. Нина договорилась о переводе в филиал компании на новом месте. Все это время они не говорили Тамаре ни слова.

Сообщили в последний день, когда вещи были уже упакованы, а билеты на поезд лежали в сумке. Тамара примчалась через полчаса после звонка, влетела в полупустую квартиру, беременная, на седьмом месяце, с раздувшимся животом и перекошенным от ярости лицом.

– Вы что творите? – заорала она с порога, даже не разувшись. – Вы меня бросаете? Сейчас? Когда у меня вот-вот двойня родится?

Нина протянула ей конверт с деньгами, ее долей от продажи квартиры. Тамара выхватила конверт, заглянула внутрь, и лицо ее исказилось еще сильнее.

– И что мне с этим делать? – она швырнула конверт на пол, купюры разлетелись по линолеуму. – Мне помощь нужна, а не подачки! У меня сложный период, вы что, не понимаете?

– Сложный период у тебя уже пять лет, Тома, – сказала Нина. – Мы устали.

– Устали? – Тамара задохнулась от возмущения. – Вы устали? А я,
по-вашему, отдыхаю? С двумя детьми и третьей беременностью?

– Ты сама выбрала эту жизнь, Тома, – поправила Нина. – Теперь наша очередь.

Тамара перевела взгляд на мать, ища поддержки, но Валентина отвернулась, делая вид, что проверяет застежку на сумке.

– Вы мне больше не семья, – прошипела Тамара, подбирая конверт с пола трясущимися руками. – Обе.

Она вылетела из квартиры, а Нина и Валентина переглянулись. Ни одна из них не произнесла ни слова. Нина подхватила сумку, закинула ее на плечо. Валентина взяла чемодан. Они вышли, заперли дверь в последний раз и спустились вниз.

Поезд отходил через час. Нина сидела у окна, смотрела, как перрон медленно уплывает назад, как мелькают за стеклом фонарные столбы, гаражи, серые пятиэтажки окраин. Валентина дремала рядом, уронив голову на плечо, измотанная сборами и последним разговором с Тамарой.
Город таял за горизонтом, забирая с собой бесконечные ссоры, чужих детей на руках, чувство вины и невыполнимого долга. Нина откинулась на спинку кресла и впервые за несколько лет вздохнула полной грудью. Впереди была неизвестность.

Поезд нес их вдаль, и Нина закрыла глаза…

Авторский канал «Одиночество за монитором»

Таня вспоминала, как скрепя сердце вставала в полночь, когда Саша приходил со второй смены, и разогревала ему суп. И сидела рядом, думая о том, как же она поймёт – стал он уже особенным или нет? А поняла просто: когда Саша однажды в воскресенье тихонько взял маленькую дочку и ушёл с ней гулять с утра пораньше, а ей оставил записку: «Выспишься – загляни в холодильник. Пирожные — для тебя».

— Таня, девочка, – говорила тётя Соня, – заботься о муже, береги его нервы. Зачем ему знать, что твои трусы стоят дороже, чем три его рубашки? Лучше покрутись перед ним в этих трусах и похвались, что лавровый лист ты купила на распродаже!

— Таня, девочка, никогда не ругайся с мужем при детях. Если ты выставишь его дураком, то уже навсегда потеряешь право говорить «спросите у папы», «это лучше сделает папа» и «будет так, как папа сказал!» – и кто тогда будет играть в твоём доме роль святой инквизиции?

— Таня, девочка, научись говорить «я не знаю». Не бойся выглядеть глупой. Захочешь быть умной – будешь решать все проблемы сама. Возможно, у тебя и получится. Но поверь мне, очень скоро тебе захочется развестись. И я тебе ни слова не скажу против — действительно, зачем тебе муж, который ничего не решает?

Таня счастливо улыбнулась, возвращаясь из воспоминаний, взглянула на себя в зеркало, поправила кружевную бретельку ночной рубашки…

«Позвоню-ка я завтра тёте Соне», — подумала она.

Марина Мариночкина

Взяли ещё бутылочку, чтобы поэта угостить, и в такси. В общежитии Литинститута собралась небольшая компания. За разговором мы эту бутылочку быстро уговорили. Тогда я царским жестом достаю из кармана «красненькую» — 10 рублей, спрашиваю: «Мужики, кто пойдёт за водкой?» Вызывается брюнет, такой курчавенький, с чуть раскосыми глазами, высокими скулами… Говорит: «Сейчас всё будет». И действительно, пяти минут не прошло, а он уже добыл две бутылки водки.

Прошло лет двадцать. Встречаю я своего приятеля, который был на той вечеринке: «Помнишь, как ты червонец достал и за водкой послал? Знаешь, кто бегал тогда за бутылкой? Александр Вампилов!». Сейчас мне трудно поверить, что полвека назад в маленькой комнатке общежития Литинститута однажды сидели за одним столом поэт Николай Рубцов, писатель Василий Шукшин, драматург Александр Вампилов и ваш покорный слуга. И пили водку…

Сергей Никоненко

Одиночество… Так ли оно прекрасно, когда ты и не знаешь, что это такое? Всю жизнь в семье провела Екатерина. Сначала у родителей, потом с мужем. А потом вот сын и Настя. А теперь как?
Будто глаза раскрылись и увидела Екатерина, что не одну её подкосило горе. Высохла Стася, как озеро в засушливое лето. Только не поддается девка отчаянию, за внуком смотрит, гуляет, готовит. А она ведь и не замечала за этот месяц, что в холодильнике всегда еда, а в квартире чистота и порядок.
— Прости меня, девочка, – внезапно заплакала Екатерина Степановна, закрыв руками лицо, — эгоистка я. За своим горем твоего совсем не вижу. Ты ведь тоже его любила. А я… Будто только я одна из нас потеряла. А Мишка ведь без отца остался. Не уезжайте, Стась… Как я одна буду? А вы? Тебя ведь тоже не ждёт мать в деревне.
— Ну что вы! Не плачьте, – Стася крепко обняла свекровь, уткнувшись носом ей в макушку, – мы не уедем.
Долго сидели на кухне две женщины. Много говорили и, крепко обнявшись, выли, по-бабьи оплакивая своё горе. Мишка, словно что-то чувствовал и безмятежно спал в своей кроватке, чему-то улыбаясь во сне.
Сейчас Стася вспомнила тот их ночной разговор и, будто окунувшись вновь в то беспросветное горе, смахнула слезу. Любила ли она хоть кого-то также сильно, как Сашку? Он и сейчас иногда вставал у неё перед глазами. Улыбался и одобрительно кивал головой.
— Замуж тебе пора, Стась, – через шесть лет после смерти сына сказала Екатерина, – ты молодая, тебе гулять надо, а ты в четырёх стенах закрылась.
— Мы вам надоели? – удивилась Настя, забежавшая с больницы домой на обед, – деньги на квартиру у меня давно отложены. Тяжело вам, да? Шумный Мишка, ребёнок ещё.
— Глупости! – отрезала Екатерина Степановна, – ничем вы мне не мешаете. О себе подумай. Годы идут, а ты так и будешь одна куковать?
— Но Саша…
— А что Саша? – в голосе свекрови послышалась сталь, – не вернуть Сашку уже. О живых думать надо. Мишка взрослеет, ему отец нужен.
Виктора, появившегося в жизни Стаси через два года после этого разговора, Екатерина Степановна одобрила сразу. Мишка же, не знавший отцовской любви, ластился к мужчине, а тот отвечал ему взаимностью. Они вместе пропадали в гараже, ходили на рыбалку и гоняли мяч во дворе.
— Екатерина Степановна, меня Витя замуж зовёт, – сказала однажды Стася и замерла в ожидании ответа.
— Так иди, чего ждёшь? – женщина с удивлением посмотрела на невестку, – Мишка его любит. А ты?
— И я люблю, – Настя опустила голову, – а как же вы? Я знаю, что не дочь вам, но вроде так привычно и повеселее вместе…
— Глупости, – отмахнулась Екатерина, – кто же ты тогда, раз не дочь? И не выкай мне больше, не один пуд соли вместе съели. А за Виктора иди. Мужик хороший, Мишку любит. А на тебя как смотрит, видишь?
— Но вы же сказали тогда…
— Мало ли что я сказала, сколько лет прошло, – отрезала свекровь, – что же ты всё меня официально кличешь? Екатерина Степановна, да Екатерина Степановна. Мамой хоть назвала бы разок.
Удивилась тогда Настя, растерялась. Осознала разом это грозящее свекрови одиночество. Смогла бы она сама вот так? Потерять сына и жить дальше. Да и не просто жить, а жить мудро, помогая себе и другим? Подумала и поняла – не смогла бы.
От этих мыслей защипало в носу и захотелось покрепче прижать к себе Мишку, погладить по вихрастой голове и поцеловать в детскую щечку. Взрослый он уже. Брыкается, когда мать протягивает руку, чтоб погладить. С хохотом убегает от поцелуев. Ещё лет десять – и невесту приведёт. Хватит ли ей мудрости, чтоб принять девочку также, как когда-то приняла её свекровь?
— Мама, – прошептала тогда Стася, обнимая женщину, – спасибо вам. Вы даже не представляете, что вы для нас сделали. Самая родная. Самая–самая.
Счастье, окутывающее тогда Стасю, казалось ей таким осязаемым. Будто можно было им укрыться, как тёплым пледом в осеннюю непогоду. Новая жизнь пугала её, но это были такие мелочи, по сравнению с улыбками дорогих ей людей.
Шли годы. Мишка давно вырос, окончил институт и привёл в дом тоненькую, почти прозрачную девчонку.
— Мама, знакомься. Это – Анна.
И вспомнила Стася, как двадцать пять лет назад вот также сама стояла и дрожала от страха в дверях свекрови. Ободряюще улыбнулась девушке, подмигнула сыну и пригласила за стол. Жизнь продолжалась.
Молодые поженились, купили квартиру, а через два года порадовали родителей внучкой.
— Маму твою к себе забираем, – сказал как-то за ужином Виктор и Стася счастливо улыбнулась. Она и сама хотела предложить, но муж, как обычно, прочитал её мысли.
Екатерина Степановна понемногу сдавала. Теряла ключи, кошельки и прочие важные вещи. Мало ходила, всё больше жалуясь на больные колени и давление.
И сейчас, аккуратно нарезая картошку, Екатерина Степановна думала, что ей очень повезло, что в тот летний день Саша привёл к ней в дом именно Стасю: полненькую, добродушную, но теперь такую родную.
И кто же такой щедрой рукой отсыпал Насте мудрости, которая позволила ей столько лет тесно жить со свекровью бок о бок? Шевелить, развлекать, подкидывать забот. Чтоб не лежала, не жалела себя и не упивалась собственной беспомощностью, а поднималась с кровати и шла, зная, что она – нужная и важная.
Столько лет прошло, что, кажется, и не помнит Екатерина Степановна, что не рожала, не нянчила и не воспитывала она Стасю с пелёнок. Будто всегда она была её доченькой, такой родной и любимой.

Автор: Пойдём со мной / Дзен

Прошло почти два года. Однажды пошла Таня в больницу, она все надеялась, что еще может вылечиться и родить, но врач, после обследования, категорично заявила, что ничего ей, кроме чуда не поможет. Краем уха услышала этот приговор директор школы, которая тоже сидела на прием к доктору. Когда Таня проходила мимо нее, она не выдержала и сказала:

— Это грех ваш не дает вам ребеночка родить. Выгнали Розу из дома беременную, а теперь хотите счастье иметь? Бог все видит.

Таня непонимающе посмотрела на женщину, а дома пересказала Коле ее слова. Коля весь побелел от ужаса, бросился к матери, стал ее трясти, требовать, чтобы все как есть рассказала! Та в слезы, какой ни была она злобной, а все эти годы во сне ей плачущий ребенок снился. Вот и рассказала сыну правду.

Коля решил искать Розу. Таня ничего не говорила, только тихо вытирала слезы. Она была уверена, что Коля вернется теперь к своей родной жене и ребенку, если он жив. Но Николай ей честно и твердо сказал:

— Танюш, я должен ее увидеть. Поговорить с ней. Ты только дождись меня, не уезжай. Там все решим.

Коля взял в колхозе отпуск и поехал к Розе, вернее, туда, где она жила раньше. Она рассказывала ему, откуда приехала к ним в село. В Справочном бюро он узнал адрес и на негнущихся ногах пришел к ее дому. Он долго, нерешительно стоял у калитки, пока из дома не выбежал мальчик, лет пяти.

— Дядя, а ты к кому? – звонко крикнул он.

Коля не мог ничего ответить, он плакал. Этот мальчик был очень похож на него. Это был его сын. Мальчишка убежал в дом, и через минуту оттуда вышла Роза. Когда она увидела Колю, то, вскрикнув, бросилась к нему. Она крепко его обняла, стала целовать его, приговаривая, что живой, что приехал к ней. Спрашивала сквозь слезы, почему не писал? Раненый был или, о ужас, в плену? Коля обнял Розу, но поцеловать ее не смог, он не знал, как теперь быть? Роза много вытерпела из-за его матери, ждала его, сына ему родила, но он за эти годы уже полюбил Таню. И теперь не мог бросить ее .

Когда Роза почувствовала, что Коля не сильно-то рад встрече, отодвинулась от него и, вытерев слезы с глаз, сухо сказала:

— Пойдем в дом, нам есть о чем поговорить.

Таня уже несколько дней смотрела в окно, каждую минутку она кидала взгляд на улицу, не появится ли Коля? А когда приедет, что скажет? И, наконец, услышала, как скрипнула калитка и увидела, как Коля зашел во двор, держа за руку пятилетнего мальчика. Они были вдвоем.

Таня выбежала из дома и со страхом посмотрела Коле в глаза.

— Она меня простила, Танюш, даже Коленьку взять погостить разрешила, на целый месяц, — Николай улыбнулся и нежно обнял жену.

Маленького Колю Николай теперь каждый год привозил к себе, Роза не запрещала. Она вышла замуж за инженера и родила еще троих девочек. Через шесть лет у Коли было три младших сестренки и братишка, которого Бог все-таки подарил Николаю и Татьяне, услышав их молитвы.

✍Автор: Ольга Морилова

В глубине, на тряпках и сухой траве, сидел мальчик лет трёх. Худой. Грязный. В чужой женской шали.
Рядом с ним пищали три котёнка.
А у стены виднелись старые кости и волчья шерсть.
Федька хотел сказать что-то взрослым. Но горло сжалось. Ребёнок смотрел на него огромными глазами и держал в руке рыбий хвост.
Кошка залезла следом.
Подошла к мальчику, ткнулась мордой ему в щёку, потом легла рядом с котятами.
Как хозяйка.
Как мать.
Как та, кто всё это время знала, кому нужно тепло.
Когда ребёнка вытащили наружу, вся деревня уже стояла у края леса.
Сначала люди молчали. Потом кто-то узнал шаль.
— Это же Марфина…
Марфа была женщина из соседнего хутора. Она пропала после метели две недели назад. Говорили, ушла к сестре и сбилась с дороги. Искали день. Потом снег пошёл снова, и поиски прекратили.
Никто не знал, что с ней был ребёнок.
Или не хотел уточнять.
В логове нашли следы. Марфа, похоже, дошла до леса, укрыла сына в расщелине, накрыла шалью, а сама пошла за помощью и не вернулась.
Её нашли позже, за оврагом. Под снегом. Совсем близко от деревни.
Так близко, что людям стало стыдно смотреть друг на друга.
А кошка, видимо, нашла ребёнка раньше всех.
Она притащила тряпки. Грела его вместе со своими котятами. Таскала рыбу. Закапывала под сосной, чтобы кормить потом.
Она не воровала для себя.
Она держала живыми сразу четверых маленьких: троих своих и одного человеческого.
На базаре тётка Галя, которая громче всех кричала «прибить», села прямо на ящик и заплакала.
— Господи, — сказала она. — Мы её убить хотели.
Кошка сидела у входа в логово и вылизывала окровавленную лапу.
Федька подошёл к ней с рыбой. Целой. Лучшей, какую смог взять с прилавка.
Она посмотрела на него недоверчиво.
Он положил рыбу на снег и отступил.
— Это тебе, — сказал он. — И детям.
Кошка не сразу взяла.
Сначала посмотрела на людей. На тех самых, которые ещё утром считали её воровкой.
А потом взяла рыбу зубами и понесла к расщелине.
Не для себя.
Она всё ещё работала.
Иногда деревня узнаёт правду не тогда, когда кто-то громко обвиняет. А когда маленькая голодная кошка показывает людям, что значит не бросать слабого.»

Нам не хватало. И мы роптали. Избалованные дети, ещё не знающие горя. Мы ворчали, мы жаловались. Мы были недовольны. Нам было мало.
И однажды мы возмутились. Громко. Всерьёз.
Она не удивилась. Она всё понимала. И потому ничего не сказала. Тяжело вздохнула и ушла. Совсем. Навсегда.

Она не обиделась. За свою долгую трудную жизнь она ко всему привыкла.
Она не была идеальной и сама это понимала. Она была живой и потому ошибалась. Иногда серьёзно. Но чаще трагически. В нашу пользу. Она просто слишком любила нас. Хотя и старалась особенно это не показывать. Она слишком хорошо думала о нас. Лучше, чем мы были на самом деле. И берегла нас, как могла. От всего дурного. Мы думали, что мы выросли давно. Мы были уверены что вполне проживём без её заботы и без её присмотра.
Мы были уверены в этом. Мы ошибались. А она — нет.

Она оказалась права и на этот раз. Как и почти всегда. Но, выслушав наши упрёки, спорить не стала.
И ушла. Не выстрелив. Не пролив крови. Не хлопнув дверью. Не оскорбив нас на прощанье. Ушла, оставив нас жить так, как мы хотели тогда.
Вот так и живём с тех пор.
Зато теперь мы знаем всё. И что такое изобилие. И что такое горе. Вдоволь.

Счастливы мы?
Не знаю.
Но точно знаю, какие слова многие из нас так и не сказали ей тогда.
Мы заплатили сполна за своё подростковое нахальство. Теперь мы поняли всё, чего никак не могли осознать незрелым умом в те годы нашего безмятежного избалованного детства.

Спасибо тебе!
Не поминай нас плохо.
И прости. За всё! Советская Родина»…