— Не надо так говорить, тетя Галя. Мама очень сильно любит папу и не может без него. Он для нее, как вода. Вы сколько сможете не пить водичку? Вот и плохо ей. Пусть живет хоть сколько, мне в радость за ней ухаживать, потому что это мамочка моя. Какой мужик? Стоит все это мамы разве? Ее же никто и никогда на заменит, тетя. Мамы – это наши ангелы здесь, на земле. И папу не обзывай. Случилось и случилось. Бог с ним. Свой путь выбрал сам. Но он мой отец и я не позволю про него плохо говорить,- ровным голосом произнесла Катя.

Тетка опешила. Она думала, что племянница, подобно другим, начнет жаловаться на тяжелую долю или поддержит ее мысль.

— Точно, дура, — пробормотала она и пошла в сторону.

Мама умерла у Кати на руках. Из окна в этот момент слышался чей-то смех. Пахло сиренью. На тумбочке лежал мамин платочек. А ее самой рядом с Катей уже не было.

И потянулись будни. Серые, вязкие.

Катя часто смотрела на небо. Видела там то крылья ангелов, то диковинные вышивки цветов, похожие на те, что мама делала.

Тишина дома стала невыносимой. Катя словно бабочка, жила в коконе. Не обращая внимания на новости, людей. Хотела устроиться в местную больницу. Потому что из трех подработок осталась одна. Но силы ее словно оставили, она даже ходила с трудом, чувствуя страшную слабость. Без мамы было так плохо…

— Катерина! Стой, расскажу! А ты знаешь, тут говорят, там происходит… — встретила ее у подъезда с чередой новостей-сплетен соседка Елена Петровна.

Лицо пожилой женщины было крайне озадаченным и озабоченным.

— Все хорошо будет… Вы не слушайте, что говорят. Не ловите негатив. Заведите курочек летом на даче. Или к морю съездите. Там ракушки красивые, привезете себе. Если большую раковину поднести к уху, можно даже здесь шепот моря слушать! Надо радость повсюду искать, — Катя, не останавливаясь, прошла дальше.

По лестнице навстречу ей спускалась молоденькая девушка в белой красивой курточке. В модных сапожках. Словно с картинки. В воздухе разлился аромат каких-то волшебных духов.

Катя восхищенно взглянула на незнакомку. Та неодобрительно стрельнула глазами и выпалила:

— Чего уставилась? Больше всех надо? На себя смотри!

— Извините. Вы просто очень красивая. И духи такие… волшебные. Простите еще раз. Это было невежливо с моей стороны, да, — проговорила Катя.

Отвернувшись, хотела идти дальше.

— Эй, погоди. Постой. Это ты… извини. Папа болеет сильно. И я стала бросаться на людей. Мне страшно, и я злюсь. До свидания! – раздалось за ее плечом.

— Видела? Хамка. Отец ее три квартиры скупил на верхнем этаже у нас. Дочка балованная. Только по салонам красоты таскается да ездит везде отдыхать. Он-то вроде хороший мужик был, — принялась просвещать Катю догнавшая ее Елена Петровна.

— Почему был? Дочь же вроде сказала, что он болеет, — удивилась Катя.

— Считай, почти помер! – и Елена Петровна устремилась домой.

А Катя пошла в магазин. Не делать запасы, просто чего-нибудь купить.

— Надо срочно на работу выходить! Хоть куда на первое время. Иначе не хватит ни на что. Ладно, растяну деньги немного. Чего бы купить? – подумала Катя.

И тут увидела молодую женщину с коляской, которая держала за руку мальчика лет пяти. Она выглядела растерянной. Ребенок просил сок и мороженое.

— Лешенька, потом купим, малыш. У мамы денежек нет теперь совсем. Мы только макарошки возьмем, вот мелочь осталась, — донеслось до Кати.

Она обернулась и встретилась глазами с незнакомкой. Та смущенно отвела взгляд и вдруг расплакалась:

— Представляете, у меня кошелек выпал! Не знаю, где. Вернулась по тому маршруту, а его уже нет. Там детские все, недавно сняла. Как мы теперь?

— Аферистка! Не слушайте ее, женщина! Таких сейчас везде полно. Попрошайки! Еще и детьми прикрываются! – негодующе вступила в беседу дама в длинном пальто и в дорогих сережках с полной тележкой продуктов.

Незнакомка с коляской, ничего не ответив на это, пошла в сторону. Ее малыш тянул ручки к полкам.

Катя словно очнулась. Если ей не хватает денег и хочется вкусного, то что сейчас чувствует ребенок? Так не должно быть. Так нельзя.

— Погодите! Вот, возьмите. Купите поесть. И мороженое ребенку. Берите-берите. У меня много денег! Я даже и не замечу, что вам отдала. Я богатая! – Катя сунула последние деньги незнакомке и пошла в своем старом пуховике и потертых ботинках, не оглядываясь.

Она не слышала, как вслед раздалось:

— Ну вот, Лешенька, Господь все управил. Спасибо тете доброй!

Катя не думала о том, что теперь ей не на что купить еду. И дома кроме пары картофелин и двух пожухших морковок ничего нет. И даже если она выйдет на работу завтра, деньги получит не сразу.

Она смотрела на сапфировое небо. Запах в воздухе напомнил ей аромат волшебных духов ее молодой соседки. Скоро ручьи побегут. Когда-то они с папой пускали кораблики в них. Это теперь он живет далеко отсюда. И почти не звонит. Ну да ладно, зато жив-здоров.

В почтовом ящике лежало извещение. Катя удивилась. Некому было ей посылки слать. Но на почту пошла.

Ящик был большой. Отправитель: Матрена Никифорова. Катя побледнела. Это было имя бабушки. Адрес – та самая деревня, откуда бабушка родом.

— Девушка! Вы посылку-то берите, не задерживайте очередь!

Катя отошла. Как же так? Посылка ей, это, вне всякого сомнения. Ее адрес, данные. Не помнила, как дошла до дома.

Руки тряслись, пока распаковывала. Вышитое полотенце, рушник. Тряпичный мешочек с ароматной сушеной малиной. Сушеные грибы, много. Чай. Полно конфет в золотистых обертках. Смешной игрушечный поросенок. И старая советская открытка.

— Дорогая Катюша! Пишет тебе Матрена Никифорова, да-да, милая. Звать меня, как твою бабушку. Очень давно дружили мы с ней, в детстве. Мы ж из одной деревни. И вот однажды играли у озера. И бабушка твоя вдруг сказала, что мы должны друг другу через энное количество лет посылку послать- даже загадали, через сколько. Я еще смеялась, мол, старая же совсем тогда буду! С той поры переписывались мы. Последнее письмо Матрены дошло до меня. Знала я, что она уйдет скоро. И писала она, чтобы я свое обещание не забывала и обязательно посылку в указанный срок отправила, только уже на твое имя. Обещание выполняю. Иконку Божией Матери тебе шлю, от меня уже. Пусть она тебя хранит да помогает во всем. Бабушка твоя золотым человеком была! Еще она все молилась за то, чтобы тебе, когда вырастешь, достойный человек встретился! Никто, Катюша, не должен быть один! Одному плохо! Если еще не встретила свою судьбу, верь, да будет так! — было написано там.

Катя икону держала и молилась. Плакала. О бабушке. О маме. О себе.

— Простите меня. Глупая я. Неудачница. Ничего не нажила. Не добилась. И одна совсем осталась. Но… я вас так люблю! – шептала Катя.

И тут в дверь забарабанили. Она аж подскочила. Открыла. На пороге в облаке своих духов стояла молодая соседка в белой курточке.

— Здравствуйте еще раз! Я… Меня Вика зовут. Я что пришла… Папа мой опять буянит. В смысле, психует. Тут доктора к нему приезжали, не стал даже разговаривать. Он сложный человек. Знаете, так бывает. Всегда был сильным, а тут из-за болезни стал слабым. Меня прогнал из комнаты. Но ему надо лечиться. Та женщина сверху сказала, что вы умеете. Вы нам поможете? Папе нужно укол поставить! – сбивчиво начала Вика.

Катя ответила, что она не может, пусть нормального врача зовут.

— Вы укол же в состоянии поставить, ау? Такое же не забывается, если вы умеете! И мне завтра надо уехать, а папа и сиделку выгнал! Я не знаю уже, что делать. Ну, помогите, а? У вас глаза добрые. Я заплачу, сколько скажите! – не отставала девушка.

И Катя пошла с ней. Немного задержалась в прихожей. В квартире было шикарно, она оробела немного.

Мужчине на постели на вид казалось лет 55. Суровый подбородок, холодные глаза. Дочка что-то объяснять стала, он отвернулся.

Катя вдруг шагнула вперед и заговорила. Про то, что ничего и никогда не заканчивается. Что он еще молодой и сильный и ему, в отличие от нее, есть ради кого жить. Есть эта девушка Вика. Много чего она говорила, завершив словами: «Господь все управит!».

Вика радостная порхала по квартире – ее отец Катю не прогнал.

— Папа! Что заказать поесть тебе? – спросила она.

— Я бы супа поел грибного. Нет, нет. Не заказывай. Не найдешь такого. Из настоящих грибов. С дивным запахом. Как у мамы в деревне, — откликнулся ее отец.

Катя вдруг вскочила и убежала домой под недоуменными взглядами отца и дочки. А потом вернулась. С мешочком сушеных грибов и малины. Икону захватила.

А потом они все вместе ели ароматный грибной суп. И пили малиновый чай.

Катя выходила отца Вики. Его, кстати, Виктором звали. А потом и замуж за него вышло. Денег у мужа хватало с лихвой, но она все равно пошла помогать людям в больнице, говоря, что в этом ее призвание.

И когда видела обращенные к ней глаза, отчаявшиеся от боли, всегда тихо говорила: «Господь все управит. Надо только верить!».

Автор: Татьяна Пахоменко

Меньшов вспоминал: «Мы начали съемки без Александры, и тут мне пришла в голову мысль попросить Баталова съездить к Вавиловым. Наташины родители были потрясены. А Баталов даже не знал, о какой девочке идет речь. Но попросил родителей: «Отпустите, не такая уж у нее большая роль. Наташа сможет сниматься и учиться».

В итоге Наташа бросила курсы, поступила во ВГИК и стала актрисой.

Больше всего мороки было с Рудиком. Первым Меньшов предложил эту роль своему приятелю Владимиру Ивашову. Но тот отрезал: «Как это я буду играть подлеца, бросившего женщину с ребенком!»

Отказались и кинокрасавцы Олег Видов, Евгений Жариков, Лев Прыгунов. Хорошие пробы были у Анатолия Васильева, но он не выглядел соблазнителем. Меньшову же требовался актер, «чтоб девки ахнули!».
В итоге выбрал Юрия Васильева из Малого театра. Тот вышел настолько неотразимым, что все женщины Советского Союза моментально поняли Катерину, влюбившуюся в такого красавчика.

На роль женатого любовника Кати Меньшов решил пригласить Вячеслава Тихонова. После «Семнадцати мгновений весны» тот был самым популярным актером Союза. Передал ему сценарий, через несколько дней Тихонов позвонил: «Да, прочел, подъезжайте ко мне».

Взволнованный режиссер позвонил бывшей жене Тихонова Нонне Мордюковой: мол, что значит это приглашение? «О-о, это что-то серьезное. Славка просто так не стал бы тебя вызывать».

«И вот я еду к Тихонову домой, осознавая, что Вячеслав Васильевич — космическое явление, которое без трепета воспринимать невозможно.

• Мне, честно говоря, странно, что вы предлагаете эту роль, — заявил легендарный актер при встрече. — А почему вы считаете, что она — моя?
• Я думал, что шлейф ваших ролей сработает. Эпизод коротенький, а нужно, чтобы зритель понял: перед ним значительная личность, руководитель государственного масштаба.
• Зрители до сих пор не могут мне простить, что я как Андрей Болконский не женился на Наташе Ростовой. Вот что такое шлейф. А тем более шлейф отрицательной роли. Вы как-то не подумали об этом.
• Да, честно говоря, не подумал. И я не согласен, что это отрицательная роль.
• Мне не каждую роль уже можно играть.
• Значит, не возьметесь?
• Нет, конечно! О чем вы говорите!

Провожая меня, Тихонов спросил: «А остальные роли кто у вас играет?»

• «Мы еще придумываем».

В результате любовника сыграл Олег Табаков.

…На премьере картины Тихонов подошел к режиссеру, поздравил с успехом и вдруг сказал: «А ведь у вас была для меня роль».

Только тут до Меньшова дошло, зачем Тихонов приглашал его домой. Оказывается, артист хотел сыграть Гошу. Но интеллигентнейший Вячеслав Васильевич даже не намекнул на это. А ведь мог прямо спросить: «Почему вы мне Гошу не предлагаете?» Тем более что Баталова еще не было на горизонте.

Но почему многие звезды отказали Меньшову?

Во-первых, он был начинающим режиссером. В активе имел лишь картину о школьниках «Розыгрыш». А звезды знали себе цену. Во-вторых, мелодрама тогда считалась «низким жанром». «Вот Тарковский снимает в соседнем павильоне «Сталкера» — это круто!»

В-третьих, сценарий Валентина Черных был не ахти. Вера Алентова прямо называла его мурой. И хотя Меньшов на 70% его переделал, все равно сценарий не впечатлял даже его жену. Что уж говорить про других!

Алентова уговаривала супруга отказаться от съемок. Он не послушал. И правильно сделал.

Никто не ожидал фантастического успеха картины. Огромные очереди в кинотеатры, «Оскар», Госпремия СССР, награды… Меньшов радовался: «Значит, я что-то понимаю в кино, обладаю чутьем, вкусом».

Зато «отказники», полагаю, печалились. «Оскар» есть «Оскар»! Всего три картины удостоились его в Советском Союзе: «Война и мир» Сергея Бондарчука, «Дерсу Узала» японца Акиры Куросавы и «Москва слезам не верит». Засветиться в таком фильме — большая честь. А они пролетели, проигнорировав предложение Меньшова. Вдобавок Алентова, Муравьева, Рязанова получили вместе с Баталовым и режиссером Государственную премию СССР. И почет им, и деньги.

Киносообщество, однако, не приняло фильм. Реакция большинства советских режиссеров, критиков и актеров на «Оскар»: «Ну ни фига себе! За что?!»

Один из маститых наших режиссеров, смотревший в Берлине прямую трансляцию с церемонии, ждал, как Меньшов пролетит под фанфары. Услышав о победе Меньшова, с горя от зависти запил.

Умные люди объясняли Владимиру Валентиновичу, что весь этот негатив — обыкновенная зависть. Но он все равно переживал. И понимал: следующий фильм должен быть таким же популярным в народе, иначе завистники заклюют…

А ведь Владимир Меньшов, провинциал из Астрахани, лишь с третьей попытки поступил в столичный театральный вуз. Кантовался по общагам, вкалывал по ночам грузчиком, но завоевал-таки Москву и мир, стал классиком кинематографа. К слову, в своей оскароносной «Москве…» Меньшов тоже снялся. Сыграл друга Гоши на пикнике. Он в пальто. В титрах его роль не указана. Евгений Черных.

Нина молча смотрела на свой салат. Листья рукколы расплывались перед глазами в зеленое пятно. Четверо детей. У Тамары будет четверо детей от трех разных мужей. И когда очередной брак развалится, а он развалится, потому что с чего бы ему не развалиться, все эти дети снова окажутся на ней и на матери.
– Нина, ты слышишь? – голос Валентины стал настойчивым. – Алло?
– Слышу, мам, – Нина потерла переносицу большим и указательным пальцем. – Передай Тамаре мои поздравления.

Она отключилась раньше, чем Валентина успела ответить, и долго сидела неподвижно, глядя на экран погасшего телефона. Аппетит пропал окончательно, будто его и не было никогда.

Нина вернулась домой около восьми вечера, уставшая и опустошенная. Валентина сидела на кухне, обхватив ладонями остывшую чашку чая, и при виде дочери тут же заговорила, торопливо и сбивчиво, будто боялась, что ее перебьют.

– Нина, я всю голову сломала, ну, как так можно, двойня, это же четверо детей получается, а если у них опять не сложится, ты же видишь, какая она. Ей же мужики важнее собственных детей, и что тогда? Мы же не потянем, я не молодею, у меня давление скачет, а ты работаешь, и как мы справимся, если что?

Нина молча повесила сумку на крючок у двери и прошла к столу, но садиться не стала. Постояла, глядя на мать сверху вниз, на ее растрепанные волосы с пробивающейся сединой, на темные круги под глазами, на нервные пальцы, вцепившиеся в чашку.

– Мам, – сказала Нина, и Валентина замолчала на полуслове. – Я хочу уехать. В другой город.

Валентина замерла. Смотрела на дочь широко раскрытыми глазами, будто та заговорила на незнакомом языке.

– Я больше не могу, – продолжила Нина устало. – Не могу строить свою жизнь, постоянно оглядываясь на Тамарины проблемы. Я для нее достаточно сделала, мам. Пожертвовала достаточно. Своим временем, учебой, отношениями, карьерой. С меня хватит.

Валентина попыталась что-то сказать, но Нина подняла руку, останавливая ее.

– Я готова забрать тебя с собой. Если ты хочешь вырваться из этого всего, мы уедем вместе, начнем заново. Если нет, я пойму. Но тогда уеду одна. Потому что я устала воспитывать детей сестры, мам. Да, они мои племянники, я их люблю. Но это не мои дети. Не моя ответственность.

Она выдохнула, будто сбросила с плеч мешок с камнями, который тащила все эти годы. Валентина молчала. Смотрела куда-то сквозь Нину, в точку на стене за ее спиной, и по лицу ее невозможно было понять, о чем она думает.

Нина подождала еще минуту, но мать так и не произнесла ни слова. Тогда Нина развернулась и ушла к себе в комнату, легла на кровать прямо в одежде и уставилась в потолок. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Она сказала это. Наконец-то сказала вслух то, о чем думала последние несколько месяцев.
Заснула она только под утро.

А проснувшись, нашла на кухонном столе папку с документами. Нина узнала эту папку, мать хранила в ней бумаги на квартиру, которую они получили еще от бабушки, давно, когда Нина была подростком. Она открыла папку, пролистала содержимое, не совсем понимая, зачем мать ее достала.

– Продадим, – раздалось от двери, и Нина вздрогнула.

Валентина стояла в дверном проеме, бледная после бессонной ночи, но странно собранная, будто приняла какое-то важное решение и теперь держалась за него обеими руками.

– Треть отдадим Томке, это ее доля по закону, – продолжила Валентина, проходя к столу. – На остальное купим что-нибудь в другом городе. Небольшое, нам много не надо.

Нина смотрела на мать, не веря услышанному. Хотела переспросить, уточнить, убедиться, что правильно поняла. Но Валентина встретила ее взгляд, и в глазах матери Нина увидела ту же усталость, которая изводила ее саму все эти годы. Валентина просто скрывала ее лучше. Или Нина не хотела замечать.
Она обняла мать крепко, зажмурившись, уткнувшись лицом в ее плечо. Валентина обняла в ответ, погладила по волосам, как в детстве.

– Уедем отсюда, дочь, – тихо сказала она. – Хватит.
Они провернули все за два месяца, тихо и методично. Нашли покупателя на квартиру, подобрали вариант в городе за четыреста километров отсюда. Небольшая двушка в панельном доме, ничего особенного. Нина договорилась о переводе в филиал компании на новом месте. Все это время они не говорили Тамаре ни слова.

Сообщили в последний день, когда вещи были уже упакованы, а билеты на поезд лежали в сумке. Тамара примчалась через полчаса после звонка, влетела в полупустую квартиру, беременная, на седьмом месяце, с раздувшимся животом и перекошенным от ярости лицом.

– Вы что творите? – заорала она с порога, даже не разувшись. – Вы меня бросаете? Сейчас? Когда у меня вот-вот двойня родится?

Нина протянула ей конверт с деньгами, ее долей от продажи квартиры. Тамара выхватила конверт, заглянула внутрь, и лицо ее исказилось еще сильнее.

– И что мне с этим делать? – она швырнула конверт на пол, купюры разлетелись по линолеуму. – Мне помощь нужна, а не подачки! У меня сложный период, вы что, не понимаете?

– Сложный период у тебя уже пять лет, Тома, – сказала Нина. – Мы устали.

– Устали? – Тамара задохнулась от возмущения. – Вы устали? А я,
по-вашему, отдыхаю? С двумя детьми и третьей беременностью?

– Ты сама выбрала эту жизнь, Тома, – поправила Нина. – Теперь наша очередь.

Тамара перевела взгляд на мать, ища поддержки, но Валентина отвернулась, делая вид, что проверяет застежку на сумке.

– Вы мне больше не семья, – прошипела Тамара, подбирая конверт с пола трясущимися руками. – Обе.

Она вылетела из квартиры, а Нина и Валентина переглянулись. Ни одна из них не произнесла ни слова. Нина подхватила сумку, закинула ее на плечо. Валентина взяла чемодан. Они вышли, заперли дверь в последний раз и спустились вниз.

Поезд отходил через час. Нина сидела у окна, смотрела, как перрон медленно уплывает назад, как мелькают за стеклом фонарные столбы, гаражи, серые пятиэтажки окраин. Валентина дремала рядом, уронив голову на плечо, измотанная сборами и последним разговором с Тамарой.
Город таял за горизонтом, забирая с собой бесконечные ссоры, чужих детей на руках, чувство вины и невыполнимого долга. Нина откинулась на спинку кресла и впервые за несколько лет вздохнула полной грудью. Впереди была неизвестность.

Поезд нес их вдаль, и Нина закрыла глаза…

Авторский канал «Одиночество за монитором»

Таня вспоминала, как скрепя сердце вставала в полночь, когда Саша приходил со второй смены, и разогревала ему суп. И сидела рядом, думая о том, как же она поймёт – стал он уже особенным или нет? А поняла просто: когда Саша однажды в воскресенье тихонько взял маленькую дочку и ушёл с ней гулять с утра пораньше, а ей оставил записку: «Выспишься – загляни в холодильник. Пирожные — для тебя».

— Таня, девочка, – говорила тётя Соня, – заботься о муже, береги его нервы. Зачем ему знать, что твои трусы стоят дороже, чем три его рубашки? Лучше покрутись перед ним в этих трусах и похвались, что лавровый лист ты купила на распродаже!

— Таня, девочка, никогда не ругайся с мужем при детях. Если ты выставишь его дураком, то уже навсегда потеряешь право говорить «спросите у папы», «это лучше сделает папа» и «будет так, как папа сказал!» – и кто тогда будет играть в твоём доме роль святой инквизиции?

— Таня, девочка, научись говорить «я не знаю». Не бойся выглядеть глупой. Захочешь быть умной – будешь решать все проблемы сама. Возможно, у тебя и получится. Но поверь мне, очень скоро тебе захочется развестись. И я тебе ни слова не скажу против — действительно, зачем тебе муж, который ничего не решает?

Таня счастливо улыбнулась, возвращаясь из воспоминаний, взглянула на себя в зеркало, поправила кружевную бретельку ночной рубашки…

«Позвоню-ка я завтра тёте Соне», — подумала она.

Марина Мариночкина

Взяли ещё бутылочку, чтобы поэта угостить, и в такси. В общежитии Литинститута собралась небольшая компания. За разговором мы эту бутылочку быстро уговорили. Тогда я царским жестом достаю из кармана «красненькую» — 10 рублей, спрашиваю: «Мужики, кто пойдёт за водкой?» Вызывается брюнет, такой курчавенький, с чуть раскосыми глазами, высокими скулами… Говорит: «Сейчас всё будет». И действительно, пяти минут не прошло, а он уже добыл две бутылки водки.

Прошло лет двадцать. Встречаю я своего приятеля, который был на той вечеринке: «Помнишь, как ты червонец достал и за водкой послал? Знаешь, кто бегал тогда за бутылкой? Александр Вампилов!». Сейчас мне трудно поверить, что полвека назад в маленькой комнатке общежития Литинститута однажды сидели за одним столом поэт Николай Рубцов, писатель Василий Шукшин, драматург Александр Вампилов и ваш покорный слуга. И пили водку…

Сергей Никоненко

Одиночество… Так ли оно прекрасно, когда ты и не знаешь, что это такое? Всю жизнь в семье провела Екатерина. Сначала у родителей, потом с мужем. А потом вот сын и Настя. А теперь как?
Будто глаза раскрылись и увидела Екатерина, что не одну её подкосило горе. Высохла Стася, как озеро в засушливое лето. Только не поддается девка отчаянию, за внуком смотрит, гуляет, готовит. А она ведь и не замечала за этот месяц, что в холодильнике всегда еда, а в квартире чистота и порядок.
— Прости меня, девочка, – внезапно заплакала Екатерина Степановна, закрыв руками лицо, — эгоистка я. За своим горем твоего совсем не вижу. Ты ведь тоже его любила. А я… Будто только я одна из нас потеряла. А Мишка ведь без отца остался. Не уезжайте, Стась… Как я одна буду? А вы? Тебя ведь тоже не ждёт мать в деревне.
— Ну что вы! Не плачьте, – Стася крепко обняла свекровь, уткнувшись носом ей в макушку, – мы не уедем.
Долго сидели на кухне две женщины. Много говорили и, крепко обнявшись, выли, по-бабьи оплакивая своё горе. Мишка, словно что-то чувствовал и безмятежно спал в своей кроватке, чему-то улыбаясь во сне.
Сейчас Стася вспомнила тот их ночной разговор и, будто окунувшись вновь в то беспросветное горе, смахнула слезу. Любила ли она хоть кого-то также сильно, как Сашку? Он и сейчас иногда вставал у неё перед глазами. Улыбался и одобрительно кивал головой.
— Замуж тебе пора, Стась, – через шесть лет после смерти сына сказала Екатерина, – ты молодая, тебе гулять надо, а ты в четырёх стенах закрылась.
— Мы вам надоели? – удивилась Настя, забежавшая с больницы домой на обед, – деньги на квартиру у меня давно отложены. Тяжело вам, да? Шумный Мишка, ребёнок ещё.
— Глупости! – отрезала Екатерина Степановна, – ничем вы мне не мешаете. О себе подумай. Годы идут, а ты так и будешь одна куковать?
— Но Саша…
— А что Саша? – в голосе свекрови послышалась сталь, – не вернуть Сашку уже. О живых думать надо. Мишка взрослеет, ему отец нужен.
Виктора, появившегося в жизни Стаси через два года после этого разговора, Екатерина Степановна одобрила сразу. Мишка же, не знавший отцовской любви, ластился к мужчине, а тот отвечал ему взаимностью. Они вместе пропадали в гараже, ходили на рыбалку и гоняли мяч во дворе.
— Екатерина Степановна, меня Витя замуж зовёт, – сказала однажды Стася и замерла в ожидании ответа.
— Так иди, чего ждёшь? – женщина с удивлением посмотрела на невестку, – Мишка его любит. А ты?
— И я люблю, – Настя опустила голову, – а как же вы? Я знаю, что не дочь вам, но вроде так привычно и повеселее вместе…
— Глупости, – отмахнулась Екатерина, – кто же ты тогда, раз не дочь? И не выкай мне больше, не один пуд соли вместе съели. А за Виктора иди. Мужик хороший, Мишку любит. А на тебя как смотрит, видишь?
— Но вы же сказали тогда…
— Мало ли что я сказала, сколько лет прошло, – отрезала свекровь, – что же ты всё меня официально кличешь? Екатерина Степановна, да Екатерина Степановна. Мамой хоть назвала бы разок.
Удивилась тогда Настя, растерялась. Осознала разом это грозящее свекрови одиночество. Смогла бы она сама вот так? Потерять сына и жить дальше. Да и не просто жить, а жить мудро, помогая себе и другим? Подумала и поняла – не смогла бы.
От этих мыслей защипало в носу и захотелось покрепче прижать к себе Мишку, погладить по вихрастой голове и поцеловать в детскую щечку. Взрослый он уже. Брыкается, когда мать протягивает руку, чтоб погладить. С хохотом убегает от поцелуев. Ещё лет десять – и невесту приведёт. Хватит ли ей мудрости, чтоб принять девочку также, как когда-то приняла её свекровь?
— Мама, – прошептала тогда Стася, обнимая женщину, – спасибо вам. Вы даже не представляете, что вы для нас сделали. Самая родная. Самая–самая.
Счастье, окутывающее тогда Стасю, казалось ей таким осязаемым. Будто можно было им укрыться, как тёплым пледом в осеннюю непогоду. Новая жизнь пугала её, но это были такие мелочи, по сравнению с улыбками дорогих ей людей.
Шли годы. Мишка давно вырос, окончил институт и привёл в дом тоненькую, почти прозрачную девчонку.
— Мама, знакомься. Это – Анна.
И вспомнила Стася, как двадцать пять лет назад вот также сама стояла и дрожала от страха в дверях свекрови. Ободряюще улыбнулась девушке, подмигнула сыну и пригласила за стол. Жизнь продолжалась.
Молодые поженились, купили квартиру, а через два года порадовали родителей внучкой.
— Маму твою к себе забираем, – сказал как-то за ужином Виктор и Стася счастливо улыбнулась. Она и сама хотела предложить, но муж, как обычно, прочитал её мысли.
Екатерина Степановна понемногу сдавала. Теряла ключи, кошельки и прочие важные вещи. Мало ходила, всё больше жалуясь на больные колени и давление.
И сейчас, аккуратно нарезая картошку, Екатерина Степановна думала, что ей очень повезло, что в тот летний день Саша привёл к ней в дом именно Стасю: полненькую, добродушную, но теперь такую родную.
И кто же такой щедрой рукой отсыпал Насте мудрости, которая позволила ей столько лет тесно жить со свекровью бок о бок? Шевелить, развлекать, подкидывать забот. Чтоб не лежала, не жалела себя и не упивалась собственной беспомощностью, а поднималась с кровати и шла, зная, что она – нужная и важная.
Столько лет прошло, что, кажется, и не помнит Екатерина Степановна, что не рожала, не нянчила и не воспитывала она Стасю с пелёнок. Будто всегда она была её доченькой, такой родной и любимой.

Автор: Пойдём со мной / Дзен

Прошло почти два года. Однажды пошла Таня в больницу, она все надеялась, что еще может вылечиться и родить, но врач, после обследования, категорично заявила, что ничего ей, кроме чуда не поможет. Краем уха услышала этот приговор директор школы, которая тоже сидела на прием к доктору. Когда Таня проходила мимо нее, она не выдержала и сказала:

— Это грех ваш не дает вам ребеночка родить. Выгнали Розу из дома беременную, а теперь хотите счастье иметь? Бог все видит.

Таня непонимающе посмотрела на женщину, а дома пересказала Коле ее слова. Коля весь побелел от ужаса, бросился к матери, стал ее трясти, требовать, чтобы все как есть рассказала! Та в слезы, какой ни была она злобной, а все эти годы во сне ей плачущий ребенок снился. Вот и рассказала сыну правду.

Коля решил искать Розу. Таня ничего не говорила, только тихо вытирала слезы. Она была уверена, что Коля вернется теперь к своей родной жене и ребенку, если он жив. Но Николай ей честно и твердо сказал:

— Танюш, я должен ее увидеть. Поговорить с ней. Ты только дождись меня, не уезжай. Там все решим.

Коля взял в колхозе отпуск и поехал к Розе, вернее, туда, где она жила раньше. Она рассказывала ему, откуда приехала к ним в село. В Справочном бюро он узнал адрес и на негнущихся ногах пришел к ее дому. Он долго, нерешительно стоял у калитки, пока из дома не выбежал мальчик, лет пяти.

— Дядя, а ты к кому? – звонко крикнул он.

Коля не мог ничего ответить, он плакал. Этот мальчик был очень похож на него. Это был его сын. Мальчишка убежал в дом, и через минуту оттуда вышла Роза. Когда она увидела Колю, то, вскрикнув, бросилась к нему. Она крепко его обняла, стала целовать его, приговаривая, что живой, что приехал к ней. Спрашивала сквозь слезы, почему не писал? Раненый был или, о ужас, в плену? Коля обнял Розу, но поцеловать ее не смог, он не знал, как теперь быть? Роза много вытерпела из-за его матери, ждала его, сына ему родила, но он за эти годы уже полюбил Таню. И теперь не мог бросить ее .

Когда Роза почувствовала, что Коля не сильно-то рад встрече, отодвинулась от него и, вытерев слезы с глаз, сухо сказала:

— Пойдем в дом, нам есть о чем поговорить.

Таня уже несколько дней смотрела в окно, каждую минутку она кидала взгляд на улицу, не появится ли Коля? А когда приедет, что скажет? И, наконец, услышала, как скрипнула калитка и увидела, как Коля зашел во двор, держа за руку пятилетнего мальчика. Они были вдвоем.

Таня выбежала из дома и со страхом посмотрела Коле в глаза.

— Она меня простила, Танюш, даже Коленьку взять погостить разрешила, на целый месяц, — Николай улыбнулся и нежно обнял жену.

Маленького Колю Николай теперь каждый год привозил к себе, Роза не запрещала. Она вышла замуж за инженера и родила еще троих девочек. Через шесть лет у Коли было три младших сестренки и братишка, которого Бог все-таки подарил Николаю и Татьяне, услышав их молитвы.

✍Автор: Ольга Морилова

В глубине, на тряпках и сухой траве, сидел мальчик лет трёх. Худой. Грязный. В чужой женской шали.
Рядом с ним пищали три котёнка.
А у стены виднелись старые кости и волчья шерсть.
Федька хотел сказать что-то взрослым. Но горло сжалось. Ребёнок смотрел на него огромными глазами и держал в руке рыбий хвост.
Кошка залезла следом.
Подошла к мальчику, ткнулась мордой ему в щёку, потом легла рядом с котятами.
Как хозяйка.
Как мать.
Как та, кто всё это время знала, кому нужно тепло.
Когда ребёнка вытащили наружу, вся деревня уже стояла у края леса.
Сначала люди молчали. Потом кто-то узнал шаль.
— Это же Марфина…
Марфа была женщина из соседнего хутора. Она пропала после метели две недели назад. Говорили, ушла к сестре и сбилась с дороги. Искали день. Потом снег пошёл снова, и поиски прекратили.
Никто не знал, что с ней был ребёнок.
Или не хотел уточнять.
В логове нашли следы. Марфа, похоже, дошла до леса, укрыла сына в расщелине, накрыла шалью, а сама пошла за помощью и не вернулась.
Её нашли позже, за оврагом. Под снегом. Совсем близко от деревни.
Так близко, что людям стало стыдно смотреть друг на друга.
А кошка, видимо, нашла ребёнка раньше всех.
Она притащила тряпки. Грела его вместе со своими котятами. Таскала рыбу. Закапывала под сосной, чтобы кормить потом.
Она не воровала для себя.
Она держала живыми сразу четверых маленьких: троих своих и одного человеческого.
На базаре тётка Галя, которая громче всех кричала «прибить», села прямо на ящик и заплакала.
— Господи, — сказала она. — Мы её убить хотели.
Кошка сидела у входа в логово и вылизывала окровавленную лапу.
Федька подошёл к ней с рыбой. Целой. Лучшей, какую смог взять с прилавка.
Она посмотрела на него недоверчиво.
Он положил рыбу на снег и отступил.
— Это тебе, — сказал он. — И детям.
Кошка не сразу взяла.
Сначала посмотрела на людей. На тех самых, которые ещё утром считали её воровкой.
А потом взяла рыбу зубами и понесла к расщелине.
Не для себя.
Она всё ещё работала.
Иногда деревня узнаёт правду не тогда, когда кто-то громко обвиняет. А когда маленькая голодная кошка показывает людям, что значит не бросать слабого.»

Нам не хватало. И мы роптали. Избалованные дети, ещё не знающие горя. Мы ворчали, мы жаловались. Мы были недовольны. Нам было мало.
И однажды мы возмутились. Громко. Всерьёз.
Она не удивилась. Она всё понимала. И потому ничего не сказала. Тяжело вздохнула и ушла. Совсем. Навсегда.

Она не обиделась. За свою долгую трудную жизнь она ко всему привыкла.
Она не была идеальной и сама это понимала. Она была живой и потому ошибалась. Иногда серьёзно. Но чаще трагически. В нашу пользу. Она просто слишком любила нас. Хотя и старалась особенно это не показывать. Она слишком хорошо думала о нас. Лучше, чем мы были на самом деле. И берегла нас, как могла. От всего дурного. Мы думали, что мы выросли давно. Мы были уверены что вполне проживём без её заботы и без её присмотра.
Мы были уверены в этом. Мы ошибались. А она — нет.

Она оказалась права и на этот раз. Как и почти всегда. Но, выслушав наши упрёки, спорить не стала.
И ушла. Не выстрелив. Не пролив крови. Не хлопнув дверью. Не оскорбив нас на прощанье. Ушла, оставив нас жить так, как мы хотели тогда.
Вот так и живём с тех пор.
Зато теперь мы знаем всё. И что такое изобилие. И что такое горе. Вдоволь.

Счастливы мы?
Не знаю.
Но точно знаю, какие слова многие из нас так и не сказали ей тогда.
Мы заплатили сполна за своё подростковое нахальство. Теперь мы поняли всё, чего никак не могли осознать незрелым умом в те годы нашего безмятежного избалованного детства.

Спасибо тебе!
Не поминай нас плохо.
И прости. За всё! Советская Родина»…