На экране смартфона её «парализованная» свекровь сидела на краю кровати. Сама. Затем она легко, без малейшего напряжения, встала на ноги. Зинаида Петровна, которая семь лет не могла удержать в руке ложку, уверенным шагом подошла к окну, открыла створку, достала из тайника за батареей сигарету и с наслаждением закурила.

Мария смотрела на экран остекленевшими глазами. В этот момент в спальню вошёл Павел. Тот самый Павел, который сейчас должен был быть на важном совещании на другом конце города.

Мария дрожащими пальцами нажала на иконку микрофона, чтобы включить звук. Динамик телефона передал происходящее с пугающей чёткостью.

— Мам, ну ты опять куришь в комнате! — раздражённо бросил Павел, разваливаясь на кресле. — Машка же унюхает.
— Твоя Машка тупая как пробка. Скажу, что с улицы натянуло, — усмехнулась Зинаида Петровна здоровым, ясным голосом без следа дизартрии. — Долго мне ещё в памперсах лежать перед этой дурой? У меня от её каш уже изжога.
— Потерпи, мам. Осталось два месяца. Дом почти сдали в эксплуатацию. Как только получим выписку из Росреестра, я подаю на развод. Алинка уже на четвёртом месяце, ей нервничать нельзя. Мы переедем в дом, а эту домработницу вышвырнем. Ей всё равно идти некуда, ни квартиры, ни работы, ни денег. Пусть скажет спасибо, что жила в тепле.
— И то верно, — хмыкнула мать, стряхивая пепел в баночку. — Зато сэкономили на сиделках и уборщице. Бесплатная рабыня. Ладно, ложусь обратно, а то эта клуша скоро припрётся.

Ледяное спокойствие
В фильмах в такие моменты героини бьют посуду, кричат и бросаются с кулаками. В реальной жизни предательство такого масштаба просто отключает нервную систему.

Мария не плакала. Она чувствовала себя так, словно с неё заживо сняли кожу, а потом бросили в ледяную воду. Семь лет. Её молодость, её карьера, её нерождённые дети, её проданная квартира. Всё это было скормлено двум паразитам, которые методично, день за днём, пожирали её жизнь, разыгрывая дешёвый спектакль. Инсульт действительно был, но свекровь полностью восстановилась уже на третий год. И они с сыном превратили этот диагноз в инструмент бесплатного рабства, чтобы Павел мог скопить деньги на жизнь с любовницей.

Мария вернулась домой через час. Она тихо вошла в квартиру. Зинаида Петровна лежала в постели, изображая неподвижное бревно, и жалобно простонала:
— Ма-а-аша… Пить…

Мария подошла к кровати. На её лице не дёрнул ни один мускул. Она аккуратно поднесла стакан с водой к губам свекрови, вытерла ей подбородок и ласково сказала:
— Пейте, Зинаида Петровна. Набирайтесь сил.

Ей нельзя было сорваться. У неё не было ничего. Дом записан на свекровь. Квартира тоже. Деньги от проданной «однушки» давно растворились в стройке. Если она устроит скандал сейчас, её просто выставят за дверь с одним чемоданом.

Но у Марии было кое-что, о чём Зинаида Петровна давно забыла. Пять лет назад, когда свекровь действительно не могла ходить, она оформила на Марию генеральную доверенность с правом полного распоряжения всем имуществом и банковскими счетами. Срок действия доверенности составлял десять лет. Свекровь была уверена в абсолютной покорности невестки и никогда не утруждала себя походом к нотариусу для её отмены.

Цена свободы
Следующие три дня Мария играла свою роль безупречно. Она мыла полы, варила каши, улыбалась мужу, когда тот приходил домой и целовал её со словами о её святости.

А днём она методично уничтожала их мир. По генеральной доверенности она пришла в банк и сняла все деньги с объединённых счетов свекрови — всё, что они откладывали на внутреннюю отделку дома. Это была почти та же сумма, за которую Мария когда-то продала свою бабушкину квартиру. Затем она обратилась в агентство недвижимости по срочному выкупу. Тот самый загородный дом, оформленный на Зинаиду Петровну, был продан за шестьдесят процентов от рыночной стоимости. Деньги Мария перевела на свой транзитный счёт, открытый в другом банке.

Закон был на её стороне: доверенность была легитимной, Мария действовала как официальный представитель. Доказать мошенничество было практически невозможно — формально она просто конвертировала активы.

В пятницу утром Павел уехал на работу. Мария собрала один небольшой чемодан со своими вещами. Она не стала брать ничего из того, что покупал ей муж. Только свою старую одежду, документы и ноутбук.

Перед уходом она зашла в спальню. Зинаида Петровна лежала с закрытыми глазами.
Мария достала из кармана флешку, на которую скачала запись с камеры, положила её на тумбочку рядом с кроватью и придвинула поближе пепельницу с окурками.

— Выздоравливайте, Зинаида Петровна, — тихо сказала Мария. — Теперь вам придётся ходить самой. Памперсы закончились.

Она повернулась и вышла из квартиры. Навсегда.

Жизнь без иллюзий
У этой истории нет классического счастливого финала в духе мыльных опер. Никакой сказочный принц не ждал Марию за дверью. В сорок два года она оказалась в съёмной комнатке на окраине города. Её руки всё ещё пахли хлоркой, а по ночам она просыпалась от фантомных стонов свекрови. Ей потребовалось два года терапии и антидепрессантов, чтобы просто научиться смотреть людям в глаза и вернуться к реставрации книг. Часть возвращённых денег она потратила на врачей, часть — на то, чтобы выжить, пока восстанавливала навыки. Она потеряла лучшие годы, которые уже не вернуть.

Но карма оказалась изобретательнее любого суда.

Павел попытался инициировать уголовное дело против Марии, но полиция отказала в возбуждении за отсутствием состава преступления — доверенность была подлинной. Узнав, что загородного дома больше нет, а счета пусты, беременная любовница Алина устроила грандиозный скандал и ушла от Павла, подав на алименты.

Зинаиде Петровне пришлось встать с кровати. Но когда ты годами культивируешь в себе злобу и живёшь во лжи, организм начинает верить в твои болезни. Спустя год после ухода Марии, на фоне постоянных истерик и скандалов с обанкротившимся сыном, у Зинаиды Петровны случился второй инсульт. На этот раз настоящий, обширный и необратимый.

Павел остался один в пропахшей лекарствами квартире, с парализованной матерью, огромными долгами по кредитам и без единой надежды на то, что кто-то придёт и безвозмездно возьмёт на себя его крест.

Мораль: Самые страшные монстры не прячутся в темноте. Они живут с нами под одной крышей, целуют нас перед уходом на работу и называют «святыми», пока едут на нашей шее. Доброта и самопожертвование — великие качества, но когда они лишены здравого смысла и самоуважения, они превращают человека в удобную вещь. Никогда не кладите свою жизнь на алтарь ради тех, кто не готов пожертвовать ради вас даже малым. Ибо однажды вы можете обнаружить, что ваш алтарь — это просто чья-то кормушка.

А как бы вы поступили на месте Марии? Смогли бы вы годами ухаживать за человеком из чувства долга? И справедливо ли она отомстила семье мужа, забрав деньги? Пишите своё мнение в комментариях, здесь есть над чем поспорить!

Я нарушила негласные правила. Я использовала всё своё бюрократическое влияние, придралась к срокам справок Морозовых, затянула их дело и быстро провела документы Веры. Морозовы угрожали мне судами, писали жалобы, но я выстояла. Я была уверена, что спасла ребёнка. Вера усыновила Дениса.

Разбитые иллюзии
Жизнь — это не голливудский фильм, где после титров все живут долго и счастливо. Прошло двенадцать лет. Я уже готовилась к выходу на пенсию, когда на мой рабочий стол легла повестка. Меня вызывали в Следственный изолятор для несовершеннолетних в качестве бывшего куратора семьи. Подследственный сам попросил о встрече. Имя в деле ударило меня током: Денис. Статья 162, часть 2 — разбойное нападение с причинением тяжкого вреда здоровью. Ему грозил реальный и очень большой срок.

Комната для свиданий пахла сыростью и кислым супом. За стеклом сидел семнадцатилетний парень. В нём ничего не осталось от того испуганного малыша. Жёсткий взгляд, шрам на губе, сжатые кулаки.

— Здравствуйте, Елена Викторовна, — его голос был хриплым и злым. — Узнаёте свой шедевр?

Я не могла подобрать слов.
— Денис… Как ты здесь оказался? Что случилось с Верой?

Его лицо исказила гримаса боли.
— С мамой? С мамой всё отлично. Если считать отличным то, что она уже четыре года медленно умирает от рассеянного склероза. Она не может ходить. Государство платит ей копейки по инвалидности. Памперсы, импортные лекарства, чтобы она не кричала от боли по ночам, массажисты — знаете, сколько это стоит?

Он ударил кулаком по стеклу, заставив конвоира дёрнуться.
— Я нашёл свои документы об усыновлении, Елена Викторовна! Я знаю, что вы тогда отшили тех богачей, Морозовых. Я погуглил их. У них сеть клиник в Европе. Если бы вы отдали меня им, я бы сейчас учился в Лондоне. А я в тринадцать лет пошёл разгружать вагоны по ночам. В пятнадцать стал воровать телефоны. В семнадцать пошёл выбивать долги для местных бандитов, чтобы купить маме очередной курс уколов. Я сел из-за вас! Вы играли в вершителя судеб! Вы думали, что любовь всё победит? Любовь не оплачивает чеки в аптеке! Я смотрел, как моя мать гниёт заживо в этой нищей хрущёвке, пока те, другие, могли бы дать мне весь мир! Вы сломали жизнь нам обоим!

Он встал, плюнул в стекло прямо напротив моего лица и крикнул конвоиру, что свидание окончено.

Две стороны одной бездны
Я вышла из тюрьмы совершенно уничтоженной. Сердце колотилось где-то в горле. Всю ночь я просидела на кухне, куря одну сигарету за другой. Денис был прав. Моё «доброе» решение привело его на тюремные нары, а Веру оставило с разбитым сердцем. Нищета сожрала их любовь. Я разрушила их жизни своей самоуверенностью.

Утром, с красными от недосыпа глазами, я открыла ноутбук. Мне нужно было знать. Я вбила в поисковик имена Глеба и Алины Морозовых.

Интернет помнит всё. Статьи в бизнес-журналах, светская хроника. И вдруг моё дыхание остановилось. Заголовок в независимом издании двухлетней давности: «Трагедия в семье банкира: приёмный сын Глеба Морозова найден мёртвым под окнами элитного колледжа в Швейцарии».

Мои руки дрожали, когда я читала большое журналистское расследование. После того как я отказала им в усыновлении Дениса, Морозовы поехали в другой регион и усыновили другого мальчика, ровесника Дениса, Сашу.

Статья была безжалостной. Анонимные интервью с гувернантками и бывшими водителями семьи рисовали картину психологического ада. Алина и Глеб превратили жизнь Саши в проект. Его лишили права на детство. Изнурительные тренировки, репетиторы по пяти языкам, строжайшие диеты, жестокие наказания за любую оценку ниже высшего балла. Его ломали через колено, вылепливая «идеального наследника империи». Алина публично унижала его за любой лишний килограмм, Глеб мог неделями не разговаривать с ним из-за проигранного матча по теннису. У мальчика не было ничего своего — ни друзей, ни личного пространства. Только золотая клетка и ледяные требования.

В пятнадцать лет Саша не выдержал. Он оставил короткую записку: «Вы купили меня, как породистую собаку, но забыли, что я живой. Я больше не могу дышать вашим воздухом». И шагнул из окна своего роскошного кампуса.

Горькое прозрение
Я закрыла ноутбук. Слёзы наконец-то прорвались, обжигая лицо.

В жизни не бывает безупречных финалов. Нет волшебной палочки, которая делает всё правильным. Оба пути вели через ад. Если бы я отдала Дениса в ту золотую клетку, его бы просто стёрли, растоптали его личность, и он, возможно, так же шагнул бы в пустоту, не выдержав холода нелюбви.

Да, сейчас Денис в тюрьме. Да, он совершил преступление. Но почему он это сделал? Потому что у него был человек, ради которого он был готов пойти на всё. Он умел любить так яростно, так отчаянно и преданно, что пожертвовал собственной свободой ради жизни матери. Вера дала ему то, что Морозовы не купили бы ни за какие миллионы, — душу.

На следующий день я наняла для Дениса лучшего адвоката, оплатив его из своих пенсионных сбережений. Я не смогла спасти его от боли, потому что жизнь в принципе полна боли. Но я сохранила ему жизнь и способность любить. И теперь моей задачей было помочь ему пройти этот путь до конца, чтобы, выйдя из тюрьмы, он смог посмотреть в глаза женщине, которая однажды села к нему на грязный пол и научила его улыбаться.

Мораль: Мы склонны судить о счастье по уровню комфорта и количеству денег. Мы думаем, что сытая жизнь — это гарантия успеха. Но комфорт без любви — это роскошный склеп. Истинная трагедия — это не бедность и не жизненные испытания. Истинная трагедия — это когда тебе не за кого бороться. Нищета может толкнуть человека на ошибку, но отсутствие любви убивает человека изнутри навсегда.

А как считаете вы? Было ли у Дениса больше шансов на счастье в богатой семье, даже несмотря на холодность приёмных родителей? Сделали ли бы вы тот же выбор на месте инспектора? Делитесь своим мнением в комментариях, эта тема слишком сложна, чтобы молчать.

Президент Узбекистана Шавкат Мирзиёев за проявленный героизм наградил героя орденом «Жасорат» (Мужество).

1 миллион рублей получил Хайрулло из общественного фонда и сообщил, что отправит эти деньги семье на ремонт дома и лечение отца.

Жители дома, где произошло спасение, организовали сбор средств, чтобы отблагодарить своего героя.

Сам Хайрулло остается крайне скромным, говоря в интервью: «Я просто знал, что должен это сделать».

4 месяца назад он приехал в Россию на заработки. Выходит, приехал, чтобы спасти чужую жизнь, рискуя собственной.

Из сети

Когда Паша забирал вещи Руслана, маленькая Верочка стояла в стороне и смотрела на них. На время ее забрала соседка, пока все не устаканится. Но она тоже сказала, что не собирается оформлять опеку.

• Мне почти пятьдесят, у меня свои дети выросли. Куда мне такая малышка?

ВК, ТГ и ОК — подписывайтесь и не теряйтесь!
После этого разговора Паша никак не мог заснуть. Да, Вера – не его дочь, он вообще к ней никакого отношения не имеет. Но родному отцу на нее плевать, родственников нормальных нет. Веру же отправят в приют. А это дочь Лены. Его Лены! Пускай она и была его бывшей женой, все же она была ему не чужой. И если что-то на том свете и существует, то ее сердце сейчас разрывается на части.

Хорошо, если Верочку определят в благополучную семью. А если ее удочерит кто-то нехороший? Она же такая маленькая, даже постоять за себя не сможешь.

А утром к нему подошел Руслан.

• Пап, а Веру дядя Сережа заберет? – спросил он.
• Нет, Рус, он не сможет.

Паша никогда не врал сыну, и считал, что лучше сказать горькую правду.

• А кто тогда?
• Скорее всего, ее отправят в приют.
• В приют? А там ей будут на ночь сказку читать? И она не любит манную кашу, можно сказать, чтобы ей что-то другое давали? И, пап, мы сможем ее навещать?

Паша улыбнулся. Нечасто встретишь, чтобы брат так искренне любил младшую сестру. И если их сейчас разлучить с Верой, этой любви больше не будет. Да и Руслан, когда вырастет, поймет, как все это было неправильно.

• А как ты смотришь на то, чтобы Вера жила с нами? – спросил Паша.
• Правда?! А так можно? Ты же не ее папа.
• Мы можем попробовать.

Обойдя все инстанции, Паша добился того, чтобы ему дали опеку над Верой. Когда он забирал ее от соседки, Вера подбежала к нему и крепко-крепко обняла. Ведь она его знала, даже намного лучше, чем собственного отца.

А уж когда девочка увидела родного брата, то сразу улыбнулась. Конечно, она была совсем маленькой и не понимала, что мамы больше нет. Но это и к лучшему, ей будет намного проще пережить потерю матери, чем, например, Руслану.

Через несколько месяцев Вера стала называть Пашу папой. А он не стал ее поправлять. Ведь он и есть папа. Он же взял на себя обязательства по ее воспитанию, значит, он и отец.

А родной Верин папа больше и не появлялся. Деньги порой перечислял, но нечасто и немного. Но Паше от него и не нужно ничего было, сам справится. К тому же Вере быстро нашли место в яслях, войдя в Пашино положение.

Верочка росла, и все больше становилась похожей на маму. Они с Русланом очень друг друга любили, и с каждым днем Паша понимал, что сделал все правильно. Да и девочку он полюбил, как родную дочь. И те, кто не знали о случившемся, никогда бы не догадались, что Вера ему неродная. Порой Паше даже казалось, что она и на него похожа.

А когда Вере исполнилось шесть лет, Паша все же встретил свою любовь. Он зарекался, что больше никогда не женится, что никогда не пустит кого-то в свою жизнь. Но это случилось.

И его любимая приняла его детей. И Руслана, и Веру. Вера даже через какое-то время стала звать ее мамой. Ведь свою маму она не помнила. А Руслан просто уважал жену отца и очень вежливо с ней общался. Но от сына Паша большего и не требовал.

Паша никогда не врал Вере, как и своему сыну. И девочка знала, что он не ее родной отец. Но воспринимала его именно так.

И лишь когда она повзрослела, она осознала, на что пошел Паша. Что после трагедии забрал не только своего родного сына, но и абсолютно постороннюю девочку, которую растил, как родную.

И как-то вечером, когда Вера окончила школу и готовилась к первому дню учебы в университете, она подошла к своему отцу.

• Спасибо, пап, — проговорила она.
• За что, солнышко? – улыбнулся Паша.
• За то, что не бросил меня тогда. За то, что у меня было счастливое детство. За то, что не разлучил с братом. За то, что стал мне настоящим отцом и привел мне маму.

Паша улыбнулся сквозь слезы.

• Пожалуйста, Вера. И тебе спасибо, что пришла в мою жизнь. Ведь я обрел настоящую и очень любящую дочь.

Автор: Юля С.

— Я могу убираться чаще, папа. Я буду мыть пол два раза в день.
— Нет, — перебила Катя, садясь рядом. — Мы решили, что сегодня у нас вечер Великого Хаоса. Мы будем есть пиццу прямо в кровати. И… будем кидаться подушками.
— Это нельзя, — прошептал Андрей. — В детдоме за это ставят в угол.
— В этом доме углы заняты цветами, — улыбнулся Сергей. — Давай, Андрей. Ударь меня подушкой. Сильно.
Мальчик замер. Он смотрел на родителей как на сумасшедших. Сергей взял подушку и легонько подтолкнул его. Андрей не шевелился. Тогда Сергей накрыл подушкой голову Екатерины, и она начала смеяться и «отбиваться».
Андрей наблюдал несколько минут. В его глазах боролись два мира. Один — холодный, где за малейшую ошибку следовало одиночество. И другой — этот, странный, шумный, где взрослые ведут себя как дети.
Вдруг Андрей схватил подушку и с коротким, почти болезненным вскриком ударил Сергея по плечу. Он тут же зажмурился, втянув голову в плечи, ожидая крика.
— Ого! — крикнул Сергей. — Вот это удар! Ну держись!
Они бесились почти полчаса. Впервые за год Андрей издал звук, похожий на смех — сначала тихий, как скрип двери, а потом громкий, захлёбывающийся. К концу вечера на полу валялись крошки от пиццы, покрывало было скомкано, а лампа на тумбочке стояла криво.
Но травма не лечится за один вечер. На следующее утро Андрей снова проснулся «идеальным». Он стоял у кровати родителей в семь утра, аккуратный и тихий.
— Простите за вчерашнее, — сказал он, глядя в пол. — Я больше не буду так шуметь. Я понял, что был неправ.
Екатерина поняла: он решил, что вчерашнее было проверкой. Экзаменом, который он, по его мнению, провалил.
Весь следующий месяц превратился в странную войну. Сергей и Катя учились быть «неидеальными» родителями. Они специально оставляли немытую посуду. Сергей мог признаться за ужином:
— Знаете, я сегодня на работе накосячил, начальник на меня наорал. Чувствую себя полным идиотом.
Андрей слушал это с расширенными глазами. Он не понимал, как взрослый, сильный мужчина может признаться в слабости и при этом остаться любимым.
Настоящий прорыв случился в декабре. Андрей принёс из школы дневник. В нём стояла двойка по математике. Мальчик стоял в прихожей, не снимая куртки. Его лицо было бледным.
— Чемодан в шкафу, — тихо сказал он. — Я сам соберу.
Сергей вышел в прихожую.
— Какой чемодан, Андрей?
— За двойку. Вы же меня вернёте. Это правило. Двойка — значит, ты ленивый. А такие никому не нужны.
Сергей подошёл к сыну, взял его за плечи и заставил посмотреть себе в глаза.
— Андрей, слушай меня внимательно. Нам не нужен идеальный отличник. Нам нужен ты. Настоящий. Тот, кто может злиться, ошибаться, получать двойки и приходить домой плакать. Эта двойка — просто оценка. Мы тебя не вернём. Даже если их будет сто. Даже если ты разобьёшь весь дом. Мы — твои родители. А родителей не возвращают. Мы не покупатели. Мы — твоя семья.
Андрей долго смотрел на него, словно искал подвох. А потом не выдержал. Он не просто заплакал — он зарыдал, громко, с икотой, размазывая слёзы по лицу. Он плакал за все те годы, когда нельзя было.
Катя обняла их обоих, и они сидели на полу в прихожей прямо в верхней одежде. В тот вечер Андрей впервые заснул, раскинув руки и ноги, заняв всю кровать.
Прошёл ещё один год.
Если бы вы зашли в дом Екатерины и Сергея сейчас, вы бы не узнали того «фарфорового мальчика».
В гостиной на ковре валяются детали конструктора. На кухне на стене висит тот самый листок с двойкой — в рамке, как напоминание о дне, когда Андрей впервые позволил себе быть несовершенным.
— Андрей! Ты опять не убрал краски! — кричит Катя из кухни.
— Сейчас, мам! Дорисую и уберу! — доносится из комнаты. И в этом голосе больше нет страха. В нём есть обычная детская жизнь — лень, азарт и уверенность, что его любят.
Андрей больше не играет роль. Он иногда спорит, иногда забывает почистить зубы, а вчера разбил тарелку и просто сказал:
— Упс… пап, помоги собрать.
Сергей и Катя поняли главное: воспитание — это не создание идеального ребёнка. Это место, где человек может разбиться на куски и знать, что его обязательно соберут обратно.
Андрей больше не идеальный. Он живой. И это самое лучшее, что могло случиться с их семьёй. Семья — это не там, где не ошибаются. Семья — это там, где ошибки становятся частью общей истории, которую никто не собирается заканчивать.
Cam

— Эй…привет.
Мальчик медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде не было испуга. Только усталость и какая-то взрослая, тяжелая просьба.

Потом он дрожащей рукой потянулся к маленькой стеклянной банке, которая стояла рядом на столике. Внутри была мелочь, почти до краев. Он с трудом подвинул ее ко мне и едва слышно прошептал:
— Пожалуйста…
Я подошел ближе и уже тише спросил:
— Что такое, малыш?
Он посмотрел сначала на собаку, потом снова на меня, и у меня внутри все сжалось еще до того, как он договорил.

— Возьмите его… Тут деньги… Заберите мою собаку… Спрячьте его, пока отчим не вернулся. Он ненавидит его. Когда меня не станет, он просто выкинет его на улицу

После этих слов у меня будто все застыло внутри. Я стоял и не мог пошевелиться. За свою жизнь я видел много страшного. Видел аварии, разбитые машины, людей, которые за секунду теряли все. Но тот момент оказался страшнее всего, что я помнил. Потому что передо мной лежал маленький мальчик, который думал не о себе, а о том, что будет с его собакой после его смерти.

Я осторожно взял банку в руки, поставил ее обратно на стол и сказал:

— Деньги мне не нужны. Я заберу его. Слышишь? С твоей собакой ничего не случится.

Мальчик смотрел на меня так, будто боялся поверить. А потом едва заметно кивнул и сильнее прижал ладонь к шерсти пса.

Но дальше случилось то, чего я никак не ожидал увидеть и узнать
Я вышел из палаты другим человеком.
Сначала я поговорил с его лечащим врачом. Тогда я и узнал всю правду. Оказалось, что у мальчика еще был шанс. Ему нужна была сложная операция, очень дорогая.

Его мать давно умерла, а отчим, по словам врачей и медсестер, вел себя так, будто уже все решил и просто ждал конца. Он почти не скрывал раздражения, не хотел тратиться и больше переживал о деньгах, чем о ребенк

Я вернулся в мастерскую и в тот же вечер рассказал все своим друзьям. У нас не было богатых знакомых и огромных возможностей, но были совесть и желание не дать этому ребенку исчезнуть просто потому, что рядом оказался не тот взрослый.

Мы начали собирать деньги как могли. Кто-то отдавал сбережения, кто-то продал инструмент, кто-то поднял старые связи, кто-то просто ходил по людям и просил помочь
Собаку я забрал к себе. Отмыл, отвез к ветеринару, лечил, кормил, и с каждым днем пес будто сам начинал понимать, что его не предадут.
Через время мы собрали нужную сумму. Операцию сделали. Мальчика удалось спасти. А день, когда я привез к нему собаку, я не забуду никогда.

Пес сначала замер в дверях палаты, будто тоже боялся поверить, а потом рванул к кровати так, что медсестра едва не расплакалась. Мальчик обнял его обеими руками и заплакал уже не от страха, а от счастья.
Инет.

Ивана забрали в самом начале войны. А последнее письмо от мужа Настя получила в мае сорок второго. Писал он из-под Харькова. Писал, что трудно им приходится. И чтобы ждала его непременно…
Прошел год. Больше вестей от Ивана не было. Из части пришло письмо, что рядовой Батынов «пропал без вести».

На дворе стоял лютый мороз. То был декабрь сорок третьего года, когда ночью в их село прибыли солдаты. Разбежались быстро по селу, стучали в двери. Показывали Постановление Правительства о насильственном выселении людей, «как врагов народа».
Анастасия вжалась в стену, обняла дочь… Она ничего не могла понять: зачем, за что, куда?
– Не положено знать! – громко отсёк ненужные вопросы конвоир.

Настя собрала нехитрые пожитки в мешок. Надюша плакала, вопросительно смотрела на мать.
Когда один из конвоиров вышел на улицу, другой быстро прошептал:
– На Север вас высылают. Берите теплые вещи.
Настя хватала все, что могла унести: валенки, дубленку, перину. Ещё раз взглянула она прощально на дом…

Там на вокзале поняла, что они не одни. Товарный поезд был забит людьми: стариками, женщинами и детьми.
Так, спустя две недели, они оказались в Сибири…

Смочив в очередной раз полотенце, Настя надела полушубок, завернулась в шаль и вышла в метель.
Мело, дороги заносило снегом так, что не оставалось и следов. Ветер завывал, сбивал с ног. Настя пошла навстречу ветру. Понимала, дочь может умереть в любой момент.

Вышла она в поисках продуктов, чтобы обменять их на лекарства. Вчера, в одном из бараков для ссыльных, она нашла фельдшера – пожилого немца с Поволжья. Тот посоветовал давать дочери английскую соль, да чаще поить ее теплым чаем.

Настя пришла в соседнюю деревню, когда стемнело. Она и не заметила, как прошла добрых пять вёрст. Кое-где виднелись в окошках изб огоньки. Лаяли собаки. В конце улицы услышала она шум и веселье. Вначале подумала даже, что показалось, однако у избы и вправду стояла повозка, а в избе играла гармонь.

Подойдя ближе, Настя услышала громкое: «Горько!»
«Свадьба! – пронеслось в голове. – Вот это да! Как бы попасть туда?»
Она смотрела на тени людей, слышала их голоса, да боялась войти. Только сейчас почувствовала она, как болит спина, как ноют от усталости ноги. Сразу вспомнилась больная дочь, и горячие горькие слезы потекли по щекам: «Эх, двум смертям не бывать, а одной – не миновать!»

Настя толкнула калитку, вошла в сени, а потом и в дом. Постояла, оглядываясь. Никто не обращал на нее внимания. Было жарко. Гостей было немного – бабы да старики. На столе стояло небогатое угощение. Гости пели какую-то грустную песню.

Вдруг гармонист заиграл плясовую, и мать жениха вышла в круг, горделиво оглядывая подруг, будто зазывая их пройтись с нею в танце, а может, чтобы посоревноваться в переплясе. Однако, желающих не было: то ли устали бабы, то ли не хотели тягаться с известной плясуньей…
Оно и понятно, какое счастье могло быть у молодых в военное время? Короткое, как сибирское лето: уйдет муж на фронт, и убьют его там через неделю. Вот и вся недолга.
Тем временем женщина отбивала каблуками ритм: та — та — та, та — та — та…

Тут уж не выдержала Настя – вышла в круг. На ходу расстегнула она полушубок. И в ту минуту не думала она: ни о том, что могут ее выгнать отсюда, ни о том, что могли позвать коменданта – а за то и наказать могли. Просто стало ей обидно до слез: обидно за умирающую дочь, за сгубленную молодость, за любовь свою несчастную, за то, что муж сгинул в этой страшной мясорубке.

Сердце горело огнем ненависти к фашистам и ненависти к тем, кто отправил их с дочкой сюда умирать…
И танец ее был вызовом самой судьбе. Настя плясала, глядя прямо в глаза незнакомке, а за столом люди недоуменно переглядывались и никак не могли понять, кто эта женщина: легкая, стройная, коса до пояса, светленькая, худенькая, глаза огнем горят. Яркие, мудрые глаза, в которых поселилась боль…

Больше всех глядел на нее Никодим – бобыль из соседней деревни. Было ему чуть за пятьдесят, только борода его делала старше. Зеленые глаза его в упор рассматривали молодую женщину…
Музыка закончилась, и хозяйка избы повернулась к Насте:
– А ты, кто будешь, откуда взялась такая?..
Да не успела договорить, осеклась, увидев, как медленно оседает гостья на пол – потеряла сознание. Бросились люди к ней, заохали: «Воды ей дайте, воды!»
– Голодная она, не видите, что ли? – Никодим подошел, поднял Настю на руки, как пушинку.
А когда пришла в себя, чаем её отпоили, накормили. Стала Анастасия рассказывать о том, что выселили их с дочерью, что дочь ее лежит в бреду, что нет у нее денег на лекарства, и обменять не на что.

Хозяйка думала недолго: насобирала картошки, да сала, да хлеба ей положили люди. Собралась Настя домой, да мешок поднять не было сил. Тут Никодим вызвался помочь. Вышел на улицу, вынес мешок к повозке.
Настя повернулась к людям и поклонилась им до земли:
– Спасибо вам, миленькие мои, – плакала и обнимала она новых друзей своих.
И в эту минуту никого на свете не было у нее ближе и роднее…
Только выехали из деревни, как Никодим заговорил:
– Так говоришь, мужик твой без

вести пропал? Погиб он, наверное. А, может, в плену. А меня не осуждай. Я ведь тоже воевал – комиссованный. Послушай, пропадешь ты здесь одна. Врать не умею, ты мне понравилась очень. Красивая ты. Выходи за меня – не пожалеешь. Беречь тебя буду, жалеть. И вот еще что: документы справим, останешься здесь. Я за двоих работать буду. Да не гляди так на меня, я же серьезно…
Настя не отвечала.

До села доехали молча.
– Так как, Настя? – Никодим повернулся к ней, заглянул прямо в глаза.
– Прости меня, Никодим! – голос Анастасии задрожал. – Прости, коли сможешь! Только ведь я одного Ивана люблю и ждать его буду. Мы ведь такие – казачки. Уж, если полюбим, то навсегда! А если умереть придется, так я вместе с моим народом…
Ткнулась она в бороду:
– Храни тебя Бог! – сказала и пошла одна по темной деревенской улице…

На другой день Насте удалось поменять продукты на лекарства.
Слава Богу, дочери стало лучше. А чуть позже и вовсе Наденька выздоровела…

Потом увезли их отсюда в тайгу: валить лес, затем грузили рыбу в Салехарде и морскую соль,
Работали на золотых приисках. Там, где мужики едва справлялись. И ждали, ждали возвращения домой…

В пятьдесят шестом стали возвращаться переселенцы в родные места. Вернулась и Настя с дочкой.

---

Прожила Анастасия семьдесят два года и до конца жизни ждала от мужа вестей.
Не знала она, что Иван провел в концлагерях три года.

Оттуда, из Шталага-308, что в Батхорне, я и получу личную карту деда в декабре две тысячи девятого.

Мой дед не дожил до Победы всего две недели…

Автор: Светлана Гавраева

Но медсестры тоже, видимо, занимались спортом, потому она была догнана и водворена на свою каталку.

А стоило устраивать такой переполох? Ведь доктор подразумевал, что необходимо сделать рентгенографию черепа и временно положить пациентку в коридор.

---

Заболел человек с фамилией Трупп, попал в больницу. Поднимают его в отделение, и медсестра громко так кричит сестре в отделении: «Машааааааа, в какую палату Трупп класть?»

Что тут началось… Дежурный врач долго и грязно ругался, потому что пришлось возвращать к жизни впечатлительных пациентов, которых оказалось немало.

---

Заходит хирург после операции в палату больного. Больной лежит на кровати, вокруг суетятся родственники. Тут врач замечает, что в руках одного родственника рулетка, которой он обмеряет лежащего на кровати пациента. Хирург начинает мямлить что-то типа: «…нооооо, ведь …ээээээээ операция вроде нормально прошла, не рано ли измерения делать…???» Родственник с рулеткой отвечает: «Доктор, у него радикулит. Кровать замеряем, чтобы щит сколотить»

---

Как-то посреди ночи привезли отравленного. Собрали у него все необходимые жидкости, я набираю номер токсикологической лаборатории и, не здороваясь, сонным голосом – ведь 3 часа ночи! – говорю в трубку: «Я вам сейчас пришлю кровь, мочу, промывные воды желудка и рвотные массы». В ответ пауза, затем вежливый мужской голос отвечает «Очень хорошо. Еще кусочек дерьма не забудьте завернуть».

Оказывается, в квартиру попал.

---

Рассказывает врач приемного отделения больницы, дежурящей по скорой. «Часов в 5 ночи после беготни и нервотрепки наконец-то прикладываюсь на кушетку с надеждой поспать.

Будят. Говорят – посмотрите бабушку. Встаю, машинально, протирая глаза вешаю фонендоскоп на шею, иду в приемную палату. Бабушка, увидев меня, меняется в лице и говорит: «Доктор, мне уже лучше, я, пожалуй, пойду…» Собирает свои пакетики и направляется к выходу… Я ничего не понимаю, пытаясь проснуться окончательно, подхожу к раковине, чтобы умыться и в зеркале вижу, что вместо фонендоскопа у меня на шее висит кипятильник…»

---

Рассказала фельдшер «Скорой». 3 часа ночи, темный грязный подъезд, она звонит в дверь. В руках чемодан, в голове сонное царство, голова бессильно опущена, взгляд направлен в сторону ботинок, однако в подъезде так темно, что их не видно. Открывается дверь, на ботинки падает полоска света, она видит ноги открывающего, а там… Из штанины торчит волосатое раздвоенное копыто.

Она застыла и боится поднять голову – что она там увидит. Оказалось, что это такой протез. Протезист с юмором был. А ее потом два дня трясло.

---

Дежурство по скорой, часа 3-4 ночи. Чтобы не заснуть в пути на вызов к больному, читаю книгу в машине. Приехали, машинально встаю и иду на вызов. Удивило, какой-то недобрый взгляд б-го на меня. Доктор, а Вы в самом деле врач или… священник? Оказывается, вместо тонометра так с книгой и зашёл в квартиру. Пришлось извиниться и быстро сбегать за инструментом.
Инет

Даже птицы другие. Их кровь содержит в десять раз больше антиоксидантов, чем обычная кровь. Они прочнее, размножаются быстрее и ещё громче поют.

Возле реактора учёные нашли грибы, которые питаются радиацией. Они поглощают ионизирующее излучение и превращают её в энергию для роста. Это явление назвали радиотрофией — впервые в истории зафиксировано, как живое тело буквально «ест» радиацию.

Почвы содержат уникальные микроорганизмы, способные разлагать изотопы цезия и стронция.
Природа, похоже, начала очищаться — без помощи, без технологии, без человека.

Так, Чернобыль больше не является символом разрушения. Он стал лабораторией будущего. Место, где природа пишет новый сценарий, — сценарий, где жизнь побеждает даже там, где мы думали, что всё умерло.

И пожалуй, самое страшное открытие Чернобыля — не в радиации, а в том, что мир прекрасно проживёт и без нас.

© Геннадий Киселёв

Старый охотник осмотрел ружьё, по достоинству оценив «гонорар», и ответил, что согласен стать проводником. Он попросил показать место, куда точно нужно вывести немцев, на карте. Когда комбат показал ему нужный район, Кузьмич заметил, что никаких сложностей не будет, поскольку он в этих местах много раз охотился.

Слух о том, что Матвей Кузьмин поведёт гитлеровцев в советский тыл, мигом облетел деревню. Пока он шёл домой, односельчане с ненавистью смотрели ему в спину. Кто-то даже рискнул что-то крикнуть ему вслед, но стоило деду обернуться, как смельчак ретировался — связываться с Кузьмичом и раньше было накладно, а теперь, когда он был в фаворе у фашистов, и подавно.

В ночь на 14 февраля немецкий отряд, который вёл Матвей Кузьмин, вышел из деревни Куракино. Они шли всю ночь тропами, известными только старому охотнику. Наконец, на рассвете Кузьмич вывел немцев к деревне.

Но прежде, чем они успели перевести дух и развернуться в боевые порядки, по ним вдруг со всех сторон был открыт шквальный огонь…
Ни немцы, ни жители Куракино не заметили, что сразу после разговора деда Кузьмича с немецким командиром из деревни в сторону леса выскользнул один из его сыновей, Василий…

Василий вышел в расположение 31-й отдельной курсантской стрелковой бригады, сообщив, что у него есть срочная и важная информация для командира. Его отвели к командовавшему бригадой полковнику Горбунову, которому он и рассказал то, что велел передать отец, — немцы хотят зайти в тыл к нашим войскам у деревни Першино, но он выведет их к деревне Малкино, где и должна ждать засада.

Чтобы выиграть время для её подготовки, Матвей Кузьмин всю ночь водил немцев окольными дорогами, на рассвете выведя их под огонь советских бойцов.
Командир горных егерей понял, что старик его перехитрил, и в ярости выпустил в деда несколько пуль. Старый охотник опустился на снег, окрасившийся его кровью…

Немецкий отряд был разбит наголову, операция гитлеровцев была сорвана, несколько десятков егерей были уничтожены, часть попала в плен. Среди убитых оказался и командир отряда, который застрелил проводника, повторившего подвиг Ивана Сусанина.
О подвиге 83-летнего крестьянина страна узнала почти сразу. Первым о нём рассказал военный корреспондент и писатель Борис Полевой, позже обессмертивший подвиг лётчика Алексея Маресьева.

Первоначально героя похоронили в родном селе Куракино, но в 1954 году было принято решение перезахоронить останки на братском кладбище города Великие Луки.

Удивителен другой факт: подвиг Матвея Кузьмина был официально признан фактически сразу, о нём писались очерки, рассказы и стихи, однако в течение более чем двадцати лет подвиг не был отмечен государственными наградами.

Возможно, сыграло роль то, что дед Кузьмич фактически был никем — не солдат, не партизан, а просто нелюдимый старик-охотник, проявивший великую силу духа и ясность ума.

Но справедливость восторжествовала. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 мая 1965 года за мужество и героизм, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, Кузьмину Матвею Кузьмичу посмертно присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина. 83-летний Матвей Кузьмин стал самым пожилым обладателем звания Героя Советского Союза за все время его существования. Если будете на станции «Партизанская», остановитесь у памятника с надписью «Герой Советского Союза Матвей Кузьмич Кузьмин», поклонитесь ему. Ведь без таких людей, как он, не было бы сегодня и нашей Родины.