Ивана забрали в самом начале войны. А последнее письмо от мужа Настя получила в мае сорок второго. Писал он из-под Харькова. Писал, что трудно им приходится. И чтобы ждала его непременно…
Прошел год. Больше вестей от Ивана не было. Из части пришло письмо, что рядовой Батынов «пропал без вести».
На дворе стоял лютый мороз. То был декабрь сорок третьего года, когда ночью в их село прибыли солдаты. Разбежались быстро по селу, стучали в двери. Показывали Постановление Правительства о насильственном выселении людей, «как врагов народа».
Анастасия вжалась в стену, обняла дочь… Она ничего не могла понять: зачем, за что, куда?
– Не положено знать! – громко отсёк ненужные вопросы конвоир.
Настя собрала нехитрые пожитки в мешок. Надюша плакала, вопросительно смотрела на мать.
Когда один из конвоиров вышел на улицу, другой быстро прошептал:
– На Север вас высылают. Берите теплые вещи.
Настя хватала все, что могла унести: валенки, дубленку, перину. Ещё раз взглянула она прощально на дом…
Там на вокзале поняла, что они не одни. Товарный поезд был забит людьми: стариками, женщинами и детьми.
Так, спустя две недели, они оказались в Сибири…
Смочив в очередной раз полотенце, Настя надела полушубок, завернулась в шаль и вышла в метель.
Мело, дороги заносило снегом так, что не оставалось и следов. Ветер завывал, сбивал с ног. Настя пошла навстречу ветру. Понимала, дочь может умереть в любой момент.
Вышла она в поисках продуктов, чтобы обменять их на лекарства. Вчера, в одном из бараков для ссыльных, она нашла фельдшера – пожилого немца с Поволжья. Тот посоветовал давать дочери английскую соль, да чаще поить ее теплым чаем.
Настя пришла в соседнюю деревню, когда стемнело. Она и не заметила, как прошла добрых пять вёрст. Кое-где виднелись в окошках изб огоньки. Лаяли собаки. В конце улицы услышала она шум и веселье. Вначале подумала даже, что показалось, однако у избы и вправду стояла повозка, а в избе играла гармонь.
Подойдя ближе, Настя услышала громкое: «Горько!»
«Свадьба! – пронеслось в голове. – Вот это да! Как бы попасть туда?»
Она смотрела на тени людей, слышала их голоса, да боялась войти. Только сейчас почувствовала она, как болит спина, как ноют от усталости ноги. Сразу вспомнилась больная дочь, и горячие горькие слезы потекли по щекам: «Эх, двум смертям не бывать, а одной – не миновать!»
Настя толкнула калитку, вошла в сени, а потом и в дом. Постояла, оглядываясь. Никто не обращал на нее внимания. Было жарко. Гостей было немного – бабы да старики. На столе стояло небогатое угощение. Гости пели какую-то грустную песню.
Вдруг гармонист заиграл плясовую, и мать жениха вышла в круг, горделиво оглядывая подруг, будто зазывая их пройтись с нею в танце, а может, чтобы посоревноваться в переплясе. Однако, желающих не было: то ли устали бабы, то ли не хотели тягаться с известной плясуньей…
Оно и понятно, какое счастье могло быть у молодых в военное время? Короткое, как сибирское лето: уйдет муж на фронт, и убьют его там через неделю. Вот и вся недолга.
Тем временем женщина отбивала каблуками ритм: та — та — та, та — та — та…
Тут уж не выдержала Настя – вышла в круг. На ходу расстегнула она полушубок. И в ту минуту не думала она: ни о том, что могут ее выгнать отсюда, ни о том, что могли позвать коменданта – а за то и наказать могли. Просто стало ей обидно до слез: обидно за умирающую дочь, за сгубленную молодость, за любовь свою несчастную, за то, что муж сгинул в этой страшной мясорубке.
Сердце горело огнем ненависти к фашистам и ненависти к тем, кто отправил их с дочкой сюда умирать…
И танец ее был вызовом самой судьбе. Настя плясала, глядя прямо в глаза незнакомке, а за столом люди недоуменно переглядывались и никак не могли понять, кто эта женщина: легкая, стройная, коса до пояса, светленькая, худенькая, глаза огнем горят. Яркие, мудрые глаза, в которых поселилась боль…
Больше всех глядел на нее Никодим – бобыль из соседней деревни. Было ему чуть за пятьдесят, только борода его делала старше. Зеленые глаза его в упор рассматривали молодую женщину…
Музыка закончилась, и хозяйка избы повернулась к Насте:
– А ты, кто будешь, откуда взялась такая?..
Да не успела договорить, осеклась, увидев, как медленно оседает гостья на пол – потеряла сознание. Бросились люди к ней, заохали: «Воды ей дайте, воды!»
– Голодная она, не видите, что ли? – Никодим подошел, поднял Настю на руки, как пушинку.
А когда пришла в себя, чаем её отпоили, накормили. Стала Анастасия рассказывать о том, что выселили их с дочерью, что дочь ее лежит в бреду, что нет у нее денег на лекарства, и обменять не на что.
Хозяйка думала недолго: насобирала картошки, да сала, да хлеба ей положили люди. Собралась Настя домой, да мешок поднять не было сил. Тут Никодим вызвался помочь. Вышел на улицу, вынес мешок к повозке.
Настя повернулась к людям и поклонилась им до земли:
– Спасибо вам, миленькие мои, – плакала и обнимала она новых друзей своих.
И в эту минуту никого на свете не было у нее ближе и роднее…
Только выехали из деревни, как Никодим заговорил:
– Так говоришь, мужик твой без
вести пропал? Погиб он, наверное. А, может, в плену. А меня не осуждай. Я ведь тоже воевал – комиссованный. Послушай, пропадешь ты здесь одна. Врать не умею, ты мне понравилась очень. Красивая ты. Выходи за меня – не пожалеешь. Беречь тебя буду, жалеть. И вот еще что: документы справим, останешься здесь. Я за двоих работать буду. Да не гляди так на меня, я же серьезно…
Настя не отвечала.
До села доехали молча.
– Так как, Настя? – Никодим повернулся к ней, заглянул прямо в глаза.
– Прости меня, Никодим! – голос Анастасии задрожал. – Прости, коли сможешь! Только ведь я одного Ивана люблю и ждать его буду. Мы ведь такие – казачки. Уж, если полюбим, то навсегда! А если умереть придется, так я вместе с моим народом…
Ткнулась она в бороду:
– Храни тебя Бог! – сказала и пошла одна по темной деревенской улице…
На другой день Насте удалось поменять продукты на лекарства.
Слава Богу, дочери стало лучше. А чуть позже и вовсе Наденька выздоровела…
Потом увезли их отсюда в тайгу: валить лес, затем грузили рыбу в Салехарде и морскую соль,
Работали на золотых приисках. Там, где мужики едва справлялись. И ждали, ждали возвращения домой…
В пятьдесят шестом стали возвращаться переселенцы в родные места. Вернулась и Настя с дочкой.
Прожила Анастасия семьдесят два года и до конца жизни ждала от мужа вестей.
Не знала она, что Иван провел в концлагерях три года.
Оттуда, из Шталага-308, что в Батхорне, я и получу личную карту деда в декабре две тысячи девятого.
Мой дед не дожил до Победы всего две недели…
Автор: Светлана Гавраева
