…

— Нет, — невозмутимо ответил Роман Сергеевич. — Она просто сообщила, что вы слишком торопитесь.

На втором занятии она научилась трогаться без ощущения, что сейчас либо машина развалится, либо мир. На третьем поехала по двору так уверенно, что сама себе немного понравилась. На четвертом едва не послала в пешее путешествие дедушку на «Логане», который решил, что она обязана мгновенно уступить ему поворот только потому, что он умеет очень грозно смотреть.

— Вот это правильно, — похвалил Роман Сергеевич ее сердитое шипение. — Но вслух лучше не надо. Особенно с открытым окном.

— А если очень хочется?

— Тогда тихо. Для себя.

Самым смешным оказалась парковка.

Надежда Петровна была женщиной аккуратной, но в пространстве между двумя конусами вдруг почему-то превращалась в слона в посудной лавке. Машина шла не туда, конусы маячили, Роман Сергеевич говорил: «чуть правее», а ей в этот момент казалось, что он требует от нее написать симфонию одной ногой.

Однажды она так неудачно въехала между линиями, что сама же и сказала:

— Ну все. Если это парковка, то я королева Франции.

Роман Сергеевич засмеялся.

— Ничего. Зато королева упорная.

И была права: упорства Надежде Петровне было не занимать. Она брала не талантом, а характером. Не получалось с первого раза — делала двадцать первого. Она и блины в двадцать лет научилась жарить не по вдохновению, а по принципу: «Не умею? Сейчас научусь».

Дома вся семья следила за ее обучением как за сериалом.

— Ну как сегодня? — спрашивал зять Костя с живейшим интересом.

— Сегодня я три раза заглохла, один раз чуть не обняла мусорный бак и дважды припарковалась прилично, — отчитывалась Надежда Петровна.

— Это успех, — серьезно кивал он.

Внук Мишка вообще был в восторге.

— Бабуля, я ж говорил, это будет огонь. Скоро ты меня сама в кино возить будешь.

— Сначала я научусь не орать на поворотах, — отвечала она. — А потом уже в кино.

— Ты орешь? — удивлялась дочь.

— А то! Ты плохо знаешь свою мать.

Постепенно она и правда втянулась. Ей даже стало нравиться. Этот момент, когда машина мягко трогается. Когда правильно входишь в поворот. Когда понимаешь, что уже не просто едешь по указке, а чувствуешь, что делать. Когда в тебе просыпается приятное, молодое, почти хулиганское чувство: а я могу.

Тем временем по автошколе пронесся слух, что Станислав больше не работает.

Уволили за хамское поведение и жалобы. Не только Надежды Петровны. Просто, как потом шепнула администратор, ее заявление стало последней каплей. До этого терпели, закатывали глаза, уговаривали, а тут директор устал.

— Вы у нас, можно сказать, социально полезны, — сказала администратор.

— Я такая, — хмыкнула Надежда Петровна.

Экзамен в ГАИ она сдавала с лицом человека, который вообще-то мог бы сейчас пить чай дома, но уж раз приехал — доведет дело до конца.

Теорию щелкнула быстро. Площадку прошла без смертельных жертв. В городе попался сложный перекресток, маршрутчик с наглым носом и инспектор с каменным лицом. Но Надежда Петровна уже вошла в тот редкий режим, когда от волнения не рассыпаешься, а наоборот — собираешься, как старая швейцарская машинка.

Когда все закончилось, и инспектор буркнул: «Сдали», — она сначала не поверила.

Потом поверила.

Потом засмеялась так громко, что Роман Сергеевич, стоявший у площадки, сразу все понял и поднял ей большой палец.

А через час, когда она уже держала в руках новенькое удостоверение и смотрела на свое фото с тем особым недоверием, с каким люди смотрят на доказательство собственной внезапной молодости, Роман Сергеевич подошел к ней с небольшим букетом желтых хризантем.

— Это вам, — сказал он. — Поздравляю.

— Господи, — сказала Надежда Петровна. — Меня последний раз с цветами, наверное, встречали на выпускном.

— Тем более пора повторить, — ответил он. — Вы молодец. И очень упрямая.

— Это вы еще не видели, как я картошку окучиваю.

— Верю.

Она взяла букет, прижала к груди, и на секунду ей вдруг стало так хорошо, так легко и так смешно, что захотелось прямо там закружиться с этими хризантемами.

Но она ограничилась тем, что сказала:
— Спасибо, Роман Сергеевич. Вы настоящий человек. Без фокусов.

— Да что вы. Это просто моя работа.

Машину они купили через три недели. Не новую — подержанную, аккуратную, серенькую, но очень приличную. Надежда Петровна обошла ее кругом, открыла дверь, понюхала салон, постучала пальцем по рулю и сказала:

— Ну что, дорогая. Теперь ты моя.

На дачу она повезла семью в первое же воскресенье.

Дочь сидела рядом, пристегнутая так, будто летела в космос. Внук сзади сиял. Зять Костя старался не комментировать каждое движение, но у него дергалось колено.

— Костя, — сказала Надежда Петровна, выезжая со двора. — Или ты молчишь, или выходишь.

— Молчу, — сразу ответил он.

— Молодец.

Дорога до дачи никогда еще не была для нее такой сладкой. Даже пробка на выезде из города не испортила настроения. Наоборот. Стоя в ряду машин, она с удовольствием смотрела на водителей вокруг и думала: ну вот, господа. И я теперь здесь. Не в троллейбусе с банками, а в потоке. Законно. Красиво. На своих правах.

Когда они приехали, Надежда Петровна заглушила мотор, сняла очки, обернулась к семье и с победным видом сказала:

— Ну что. Доставлены без потерь.

Внук зааплодировал.

Зять Костя вдруг наклонился и чмокнул ее в щеку.
— Надежда Петровна, вы легенда.

— А то!

Автор: Алевтина Игнатьева