Мы с тобой найдем время и для гулянок, и для работы. Сейчас, сынок, жизнь на славу, власть угомонилась, на людей не косится. А мать раскисла от своей жалости к себе. Обидно, что молодость наша прошла в унижениях, бегах и страхе, но сейчас, слава богу, мы царствуем. Разрешили им дом строить на окраине села, уж больно раздолье прельщало Макара с отцом. И лес недалеко, и река, да и земля была, судя по той траве, которая там росла, благодатная. Макар раскинув руки, закричал:
Бать, представляешь, мой дом, усадьба-то как у барина, только я хозяин. Вот эту землицу обласкаем, и она нас отблагодарит своей щедростью. Эх, батя, мы горы свернем, будем так жить, что все завидовать нам будут. У меня планы великие, дал бы бог силы, и фантазии у меня короб. Прохор смотрел на сына и улыбался:
Дите и есть дите. Необъезженный мерин. Подожди, жизнь покажет, с какой поклажей тебе идти. В колхозе работали с утра до позднего вечера. Достаток каждой семьи зависел от урожайности своего надела. Прохор знал, что надел земли для сына очень выгодный. На ночь положил сухую шерсть, потом яйцо, накрыл горшком и утром велел приступать к копке колодца. «Сынок, посмотри, на участке нет муравейников, а мошкара собирается и вьется клубком на одном месте, значит, вода близко, сначала колодец выкопаем, а потом начнем думать о фундаменте. Лес у нас сухой, заготовили заранее, на нижние венцы пустим дуб, а на остальное сосну. Сени и крыльцо широкими сделаем. Не забывай и про хозяйские постройки». И действительно, через полтора года красовался дом на окраине села. Все восхищались им и вместе с тем завидовали. Все родители, чьи дочки были на выданье, желали видеть свою дочь хозяйкой в таком дворце и иметь такого сильного, статного, красивого мужа. Макар любил Лесю, которую растил дедушка, родители ее умерли, когда ей было семь лет. Многие тогда не спаслись от оспы. Леся ждала сватов, когда объявили войну. И как не уговаривали ее и Макара отставить свадьбу, они в один голос твердили, что Макар на фронт пойдет женатым. Свадьбу сыграли, если можно было это назвать свадьбой. Скорее всего это были проводы на фронт. Марфа только намеревалась поздравить сына, как ком в горле начинал душить до боли в сердце, слезы лавиной сбегали по щекам. Прохор также умывался слезами, все гости рыдали. Через неделю после свадьбы Макар ушел на фронт. В колхозе по-прежнему работали с зари до зари. Ферму, свинарник, конюшню не распускали до тех пор, пока немец не подошел к Брянску. С приходом непрошеных гостей как такого колхоза не было. Нашлись среди земляков те, которые не рвались на фронт, а встречали оккупантов, как спасителей, они очень мечтали о перспективах своего лучшего будущего, о больших наделах земли и о власти. Для Прохора было неожиданность увидеть с немцами бывшего хозяина. Прошло очень много лет, но Прохор его узнал. Статный, с теми же усами, Павел Сергеевич тоже узнал своего работника, который помог ему бежать в другую губернию. Он крепко обнял Прохора, и на миг они забыли, что они по разным сторонам баррикад. Ударились в воспоминания прошлой, счастливой жизни. Хотя Прохор был работником, но он был в тепле, обут, сыт и чувствовал себя свободно, так как Павел Сергеевич по своей сути был грамотным, интеллигентным, добрым человеком. Но сейчас бывший хозяин бесчинно пресмыкался перед офицерами, которые сделали его господским надсмотрщиком. Прохору Павел Сергеевич сказал, что колхозы — это удачная форма ограбления людей, что никогда не простит советской власти те мучения, те унижения, которые пришлось ему, хозяину, претерпеть. Он предложил Прохору пойти в полицаи и дал время подумать, но Прохор тут же ушел в партизаны. Надо отдать должное, к жене и снохе Прохора немцы относились хорошо, особенно Павел Сергеевич. Вылазки партизан к железной дороге и их взрывы вывели из терпения фашистов. Партизаны радовались, что эшелоны с снарядами, с провизией не доходили до немцев, но их семьи, родственники часто были наказуемы гадами. Павел Сергеевич догадался, что Прохор ушел в партизаны, и нельзя сказать, что именно он об этом сообщил немцам, но в один морозный зимний день немцы ворвались к Марфе, сорвали с нее платок, не дав обуть валенки, погнали на допрос в комендатуру. Там находился Павел Сергеевич, он не смотрел на те издевательства над бедной женщиной, ее стоны и вскрики вынуждали его закрыть глаза и уши. Босую, раздетую, побитую выбросили ее на улицу. Леся привела свекровь домой в таком состоянии, что надежды на ее быстрое выздоровление не оставалось. Вскоре Марфа заболела восполнением легких. Кашель острой болью отзывался в сломанных ребрах. Она не могла повернутся, вздохнуть. Неожиданно в гости нагрянул Павел Сергеевич, принес ей лекарство: «Я не хочу лишнего греха брать на душу, карательные действия будут вводится против партизан. Вас вешать будут или сжигать. Они другого метода борьбы с вами не знают, партизаны нечестно воюют. Мы жителям ничего плохого не сделали бы, наоборот, освободили от коммунар, но колесо закрутилось. Уходите, и пусть Леся скажет другим, дети-то и жены не виноваты. Я добро Прохора помню и добром плачу. Зря он в полицаи не пошел». Марфа заголосила, она понимала, что является обузой для снохи, да и зима на дворе. Где им скрываться, куда бежать, кто их где ждет? Леся сообщила о планах немцев своим, но сама без свекрови не могла уйти. Марфа немного могла лишь по хате передвигаться, о бегстве не могло быть и речи. Они решили спрятаться дома, на чердаке. Взяли теплые вещи, воды, что было из еды, сделали небольшой беспорядок дома, открыли дверь. Один бог знает, с каким трудом передвигалась Марфа, сноха так и думала, что она упадет с лестницы. Она, плача, умоляла: «Мам, представь себе, что тебе руку подает твой сын. Ты только поднимись вверх немного, еще чуть-чуть, еще». И так Марфа оказалась на последней ступеньке лестницы. Леся лестницу затащила на сеновал, так они вдвоем и оказались, как им казалось, в безопасности. Через два дня они услышали топот ног и громкий крик Павла Сергеевича: «Они ушли, скорее всего, в лес к партизанам!» Через некоторое время слышали крики и плач людей, их всех согнали к конторе, посмотреть на расправу семей партизан. Самое подлое было то, что после публичного наказания полицаи по приказу своих господ пустили в толпу автоматную очередь. Погибли ни в чем не повинные люди. На третий день опять услышали выстрели, взрывы гранат и грохот танков. Это наши солдаты освобождали село, немцы убегали практически без сопротивления. Марфа лежала с температурой, бредила, звала то сына, то мужа, то громко могла вскрикнуть, то еле шептала. На чердаке было очень холодно, а ей казалось, что она находится на раскаленных углях и все в горячке старалась сорвать с себя одежду. Леся боялась, что свекровь умрет, постоянно просила у бога помилования. Когда услышала русскую речь, от радости заплакала, дала о себе знать. Спускали Марфу солдаты практически бездыханной. Спасибо местной фельдшерице и лекарству Павла Сергеевича, помаленьку стала приходить в себя, жар начать спадать, появился аппетит. Макар давно уже не писал писем. Самым тяжелым испытанием было ждать его весточку. Да он и не мог написать, он был ранен и лежал в госпитале. Прохора расстреляли партизаны. Полицай- связной сказал, что Прохор знается с Павлом Сергеевичем, при встрече даже обнимались, видимо, прибился к партизанам с одной целью. Прохора били, пытали, но так и не добившись от него признания, застрелили. После отступления немцев, казалось бы, надо было радоваться, но горе обняло с такой силой, что люди не могли выпрямиться, свободно выдохнуть. В каждой семье кто-то погиб или на фронте, или расстреляли немцы у себя дома. Многие детишки подорвались по неосторожности на минах, которыми немцы проложили выход к лесу. Вся земля была изранена, изрыта, раскопана, поля вообще нельзя было узнать. Пришлось в ручную закапывать траншеи, разбирать блиндажи, а потом в ручную капать поля, сеять. Воля к свободной жизни была источником возрождения. Люди готовы были работать без отдыха, чтобы поскорее полностью очистить землю от фашистов. Макар в госпитале пролежал очень долго, комиссовали его в конце войны. Леся была на ферме, когда услышала крик: «Леська, бросай дойку, Макар твой домой пошел!» Леся по неосторожности толкнула ведро с молоком и от волнения, от радости обняла корову и заголосила. «Ты чего, малахольная, мужик пришел на своих ногах, а ты голосишь. Беги домой, а я закончу дойку без тебя». Все чувства, всю радость, любовь, нежность выразили в своих объятиях, своим взглядом они сказали больше, чем словами. Леся, увидев пустой рукав гимнастерки, поднесла его к своим губам и несколько раз поцеловала: «Живой, вернулся, мой родной, живой». Отца вспоминали, как героя-партизана, да он таковым и был на самом деле. Перед расстрелом измученному избиениями разрешили очистить свою совесть. Седой старик высоко приподнял голову крикнул: «Я ни в чем не виноват! Обнимал меня мой прежний хозяин, которому я служил с благодарностью. Я не пошел в полицаи, как он предлагал. Мы разошлись врагами, я верен был и остаюсь своей родине». Выстрел прервал его речь. Прошло много лет, а Марфа все ждала Прохора. Она готова была как и раньше уйти с ним на край света, только бы быть вместе. Леся родила четырех сыновей. В каждом из них Марфа видела своего Прохора: то веселым, то серьезным, задумчивым. В каждом внуке она видела смысл жизни и всякий раз она говорила, что для нее разлука с Прохором — самая болезненная рана, и только любимые дети могут эту рану зарубцевать.
